AUT VIAM INVENIAM AUT FACIAM

By   March 28, 2013

Или найду дорогу, или проложу ее сам

 

 

«Я прожил жизнь, полную бурь, и научился

 отражать все попытки сделать меня покорным.

 Я могу наносить ответные удары

во много раз сильнее тех, которые получаю.

И будь я Адамом, мне кажется, я ни за  что

не отступил бы перед ангелом, который

с огненным  мечом явился изгонять

 его и Еву из райских садов»

 

Шон О’ Кейси.

 

 Прозрение и выбор

  

 

  

Зов моря…

«Румыны.…  Из Бессарабии и Буковины!»

Кишиневские этюды

«Не правильные мысли на голове!»

События оставляют следы

Параллельные судьбы

 

 

 

Зов моря…

   

   «Денационализация и бедность не сломали нас.

 Мы страдали, приспосабливаясь к образу жизни пришельцев.

 И, терпеливо, обезоруживали агрессивных колонизаторов.

Вовремя сработавший   инстинкт выживания,

бодрость духа и чувство юмора спасали нас.

 Но мы редко могли воспользоваться плодами своих  моральных побед. 

Неизбежно объявлялась другая империя,

 чтобы   «освободить» нас от  прежнего чужеземного  завоевателя»

 

Запись в дневнике студента.

Ленинград, 1962 г.

 

Вообще, мое село Почумбэуць – это удивительное селение! Даже имена детям здесь выбирали своеобразные: Аугустина, Ремус, Сильвия, Емил, Марчел, Арета,  Вероника, Ливиу, Чечилия, Лукреция, Минодора.  Так звали моих ровесников. В семье нашей, да  и во многих других, существовал своего рода культ учебы. Детьми  студентами в Яссах и  в Германии, а позже в Москве и  Ленинграде, гордились больше, чем нажитым имуществом. Талант считался едва ли не более весомым достоянием, чем земля. Помню, выпускной вечер в школе села Зэбричень. На церемонии  вручения аттестатов, выступает  секретарь РК КПМ А. Утка. Большой начальник  умудряется  бросить клич: ребята и девчата, окончившие десятилетку, пошли бы дружно  в свинарях и доярках! Словом, нам, всем классом,  оставаться навсегда в «родных колхозах».  Возмущенный  отец вышел во двор. А мать, от досады, прямо прослезилась. 

 

В свое время, мать поступила в медицинском училище. Собрала чемодан, попрощалось с бабушкой, школьными подружками. Дед пошел ее провожать до станции Рипичень,  за Прутом, чтобы сесть  в ночной поезд.  Дошли до села Куконештий Векь, на левом берегу реки.  Вдруг грянул ливневый дождь. Идти было невозможно. Решили поехать до Бухареста утренним поездом. Ночевали  у тети Мариуца, одна из сестер моего отца. Ее рано выдали замуж за Андреем Бодю, зажиточный парень из этого  села.

 

Утром, 28 июня 1940 года, все люди в шоке: «Русские пришли! Поставили границу по Пруту!»  Дед Штефан уговаривал: «Дочка, я знаю отлично местность. Ночью отправлю тебя на тот берег. Поедешь, разыщешь брата, и он тебя устроит. Там, вы все будете в безопасность. Я смогу вернуться домой, цел и невредим!». Мать расплакалась. Ей стало страшно, жалко бабушки. Вернулась в Почумбэуць. Чтобы, на долгие годы, батрачить в «родном колхозе». До конца своей жизни она проклинала тот роковой час и принятого ею тогда решение.  

 

Мир многих табу, мир без выбора! Жестокая борьба за существование. Абсолютная неизменность и, в конечном итоге, стагнация. Такой представлялась мне сельская послевоенная цивилизация Бессарабии и Буковины. Я бессознательно готовил себя к поиску иной цивилизации, чьим девизом была бы свобода. И по психологии, видимо, я не был крестьянином. Я мечтал уехать из села. Я стремился из дома. Я хотел достраивать себя сам, впитывая новое. Родители не удерживали сына, и я благодарен им за это.Иногда ловил себя на мысль: может  быть, стоит чтобы «село – колыбель человечество» стало  музейным достоянием?В доме, где все давно выросли, детские реликвии не могут наделяться функциональным значением.Но альтернативой запретов и ограничениям деревенского быта, оказались лагерные запреты советской империи с его гротескной идеологией. Его вынужденный  коллективизм, его вечно простое воспроизводство в сфере духа.

  

Первая моя попытка уехать из села состоялась за полгода до окончания семилетки. Однокашники  Михай Чубарэ,  Мирча  Ротару  и я, «за компанию», решили: хватит с нас школы, едем в Кокорозень, учиться на механизаторов. Там без экзамена принимают. Я перестал готовить уроки. Искал общения с  ребятами, которые уже отслужили в армии и собирались жениться.  Вместе ходили на вечеринках в соседние села. Пробовал, для солидности, держать папиросу в зубах…

  

Все мои похождения, однако, прекратились сразу после очередного родительского собрания. Мать вернулась домой в состоянии крайнего расстройства: «Ты перестал посещать занятия. Учителей совсем не слушаешься. Тебе не дадут аттестат…».  И мать заплакала. Состоялся напряженный разговор и с отцом. Мое легкомыслие как рукой сняло. В ушах звучало материнское причитание: «За что меня Бог наказал!? Нет у меня смысла жизни, нет у меня сына.… А я думала, ты станешь походить на дядю Георге». Речь шла о нашем родственнике Георге Валуцэ, с которым, как говорили, мы были внешне очень похожи.  Брат моей бабушки, он был гордостью семьи. Стал доктором наук в Германии, был профессором Бухарестского сельскохозяйственного института. Это имя я нашел позже в румынской энциклопедии. А тогда, в детстве,  оно производило магическое воздействие.  Поэтому в интернат Зэйканской средней школы я отправился с твердым намерением  учиться.

  

Выходной проводил дома, а в понедельник являлся на занятия. Хлеба, брынзы  и  сливовое повидло, прихваченные из дому, хватало до середины недели. С четверга начинался  мучительный голод. И не было никаких столовых при школе или в поселке.  И карманных денег родители не давали. После девятого класса я убедил переводиться в интернат села Зэбричень  трех моих коллег: Василия Хэбэшеску из Почумбэуць  и двух девчонок из села Кюрт – Виорику Додицэ и Лидию Татарчук.  Директор Зэйканской школы поднял шум, жаловался в район на руководства Забричанской школы: «Так не честно, заманивать почти готовые выпускники!». Приехал представитель районо, чтобы вернуть «беглецов», но ничего не могли сделать против нашей воли.

  

В плане моей профориентации, после первой идеи пойти в механизаторы,  возникло другое  пожелание -  стать морским офицером. В нашем доме,  на стенах,  висели традиционные рамы  с  фотографиями.  Часто я  забывался, разглядывая необычного цвета снимок-портрет. Прямо мне в глазах смотрел  красивый, крепкого вида, матрос. На его бескозырке -  надпись: «Громкий».   Мне говорили, что он не вернулся с русско-японской войны. Позже я услышал песню,  Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг».  Читал о трагической судьбе  эскадры,  принимавшей участие в Цусимской морском сражении. В ее составе входил  и миноносец «Громкий»,  на котором служил  брат дедушки, Михалаке Чубарэ.

  

Море и городская культура манила меня. Большой мир всегда казался притягательным. Синдром голода, испытанного в детстве, преследовал меня много лет. А представление об армии у меня было связано с сытой, обеспеченной жизнью,  возможностью учиться. На зимние каникулы,  я поехал в Бэлць  упросить дядю  Гицэ надеть регалии и сходить со мной в военкомат. Но в мореходном училище меня не взяли: «Рановато, пусть заканчивает десятилетку, а там посмотрим, что к чему». На обратном пути дядя, на городском толчке, купил мне у  парня матросскую форму, тельняшку и бескозырку.  Рядом какой-то тип продавал овчарку. Это был подарок в качестве утешения. Взамен – мое обязательство получить аттестат зрелости  на  «хорошо» и «отлично».  В автобусе с собакой не брали. От Бэлць до райцентра Единец, мы ехали в кузове полуторки. Потом я шел с собакой пешком,  через Зэбричень,  до нашего села.  Оба голодные и оба, кажется, очень довольные друг другом. Собака смотрела на меня как на хозяина, и это подкупало…

 

Отец хотел, чтобы я стал врачом, непременно хирургом. “Наследниками надежд” стали младшие братья, но и они не оправдали их. Наконец, в мединститут поступила моя старшая дочь, стала хирургом… Пожалуй, в мечте отца о “конкретной” профессии, приносящей зримые плоды, все же было что-то крестьянское. Но почему, же он никогда не хотел, чтобы его дети учились в сельхозинституте? Стать агрономами, инженерами. Получить все, что было сопряжено в селе с этой профессией: власть и ее атрибуты – кабинет, машину, право распоряжаться судьбой колхозных крепостных. Узнав от отца, кем  я хочу быть, сосед  Григоге Хузун, бывший «при румынах» учитель, высказался в своей, привычной для нас, манере: „Prost eşti, frumos eşti    fă-te ofiţer!”. Дословно, в переводе, это ходячее в нашем селе язвительное речение, означает: «Ты глуп, красив – стань офицером!».

  

Впрочем, в этот последний учебный год, в Зэбричень, стало немного сытнее, поскольку жил у тети Александры, младшая сестра отца, замужем в этом селе. Но, школьная жизнь,  по-прежнему,  мне не нравилась. На уроках все казалось фальшивым по сравнению с другой, книжной жизнью. Я спас от уничтожения книги  высланных односельчан и родственников. Кроме того, если   я обнаруживал у кого-то румынскую книгу, непременно приобретал ее. Взамен или на деньги. Старикам  предлагал свои услуги: скопать огород, поливать, доставать  траву и сено для скота. Так в детстве у меня дома оказалась небольшая, особая библиотека.

  

Времени, потраченного на уроки, было жаль. Хотя мне нравились языки и литература, история, география и, особенно, биология. Я учил наизусть стихи трансильванского поэта Октавиана Гоги. Услышав их, мать узнала слова многих романсов, бывших на слуху. Кстати, французский я знал  уже тогда довольно прилично. Много лет спустя встретил свою учительницу, «мадам Герман»,  и преподнес ей сюрприз – мы общались только по-французски.  В 1991 году, Якоб Бургиу, зам. министра культуры  Молдавии, с которым мы некогда учились вместе в Зэйкань, праздновал свое пятидесятилетие. На юбилей, в Кишиневе, собрались одноклассники, учителя. Приехал и наш, пожилой уже, классный руководитель Ион Себастиан Ротару, преподававший историю.  Было приятно услышать от него: «Мирча Друк  был моим любимым учеником. Я хорошо помню,  как он еще в девятом классе писал латинскими буквами, читал румынские книги и даже давал их нам, учителям».

  

Сюности я испытывал чувство брезгливости по отношению к «советской книге». Идеократическая империя породила  особый род книг-комиссаров. Они не информировали, а служили целям промывания мозгов, дезинформировали читателя. Книга, выполняющая, на подобие сексота, тайную охранительную миссию. Она учила не думать и  не понимать, не знать и не делать. Это было естественно для «колхозных гусей». Ведь невинной правды  почти не бывает. А неискаженные сведения, по любому аспекту жизнедеятельности человека, моментально становятся  оружием «диких гусей». Особенно раздражали  меня опусы советских молдавских писателей. Литература соцреализма  отбивала охоту читать по-русски и тем паче «по-молдавски». Потом, в Ленинграде и в Москве, я искал  «самиздат» и книги, изданные до большевистского путча 17-го года.  В эпоху гласности Горбачева и после крушения империи, мы стали узнавать,  и из печатных материалов тоже, то, что должно было быть для нас днем вчерашним. Только сегодня для меня, располагая выбором на любой   вкус, читать по-русски одно  удовольствие.

  

В Зэбричень,  по ночам я бегал из дома тетки в интернатское общежитие и  читал вслух до утра. Среди румынских книг нашлось несколько по домашней медицине, знаменитой, до войны, лаборатории «Ворел», а также курс французской школы гигиены, в популярном изложении. Моей благородной аудиторией были девчонки. Мы так увлекались, что забывали о разнице полов. Я был для своих слушательниц не одноклассником, а строгим солидным ментором. Войдя в роль, я старательно делал вид, что мне-то все понятно  в этих трудах. На самом деле же я плутал, как в темном лесу, в дебрях терминов из области косметики, терапии, гинекологии и полового воспитания.

 

Мои «похождения» приводили в ужас учителей. Еще бы! На свои «ночные публичные лекции» иногда приходилось сбегать в трусах и майке, чтобы, одеваясь,  не разбудить ненароком   бдительную тетку и ее строгого мужа. Кто-то, вероятно, увидел меня, и конечно доложили в школе. 

 - Ты ходишь к женщинам, Друк? -  спросил меня директор с необыкновенной досадой в голосе. – Тебе сколько лет? Не можешь подождать несколько месяцев, пока школу окончишь?

Он плохо знал своего ученика. Иначе сомнения не закрались бы его душу. Я был стеснительным мальчиком. Общение с «женщинами» за книгой было облегчением. Чувствуя свое превосходство (для девчонок я был Вергилием в лабиринте румынской графике), «наставник» меньше краснел, и не заикался.

- Я только читаю книгу, больше ничего,  - жалобно пробормотал  начинающий «бабник».

- А они что, неграмотные, слепые? Что ты им читаешь?

Я протянул  ему книгу. Полистав,  директор  заулыбался, засмеялся:

- Хорошо, что не политика!  Спросил бы меня,  создали бы, для старшеклассников, кружок «санитарии и личной гигиены». А теперь надо  что-то предпринять. Учителя требуют исключить тебя за «аморальное поведение».

  

Я  вспоминаю  директора Зэбричанской средней молдавской школы с чувством уважения, сыновей любви, как моего лучшего  школьного  учителя.  Господин Николае Мырза, любил свою профессию и детей.  Мы чувствовали его отцовскую заботу. Особенно те, что жили в  школьном интернате. Педагог румынской закалки, он впечатлял своей литературной речью, стремлением помочь слабым, беззащитным. Мы  часто ходили к нему как на исповедании к священнику.

  

Исключили  меня только на две недели. Дали еще выговор по комсомольской линии. Директор школы и  госпожа Лидия Ботнарюк, преподававшая язык и литературу, постарались погасить  этот «скандал с интернатом». Еще осенью  она  решила, что у  Друка есть способности к ее предмету. Я стал показывать, по секрету, свои сочинения: короткие рассказы, стишки, статьи о школьной жизни, очерки о сельских тружениках. Она их читала и, наиболее сносных, отправляла  в редакциях молдавских газет и  журналов. 

 

В начале мая 1957 года,  почтальон вручил мне казенный конверт с «пригласительным билетом» такого содержания:

«Уважаемый тов. Друк!

Районный комитет партии, райисполком и редакция газеты «Путь к коммунизму» приглашает Вас принять участие в совещании рабселькоров и редакторов стенных газет и «боевых листков», которое состоится 4 мая 1957 года в 11 часов  дня в зале заседаний райкома партии.

Секретарь РК КПМ А.Утка

Председатель райисполкома Б. Швец

Редактор А. Николаев

Повестка дня:

    1. Доклад о Дне Советской печати. (Докладчик – редактор газеты «Путь к коммунизму» тов. Николаев А. И.)

 

  • Премирование лучших рабселькоров».

 

 

Там, в райцентре Брэтушень, мне вручили первую премию,  по литературной  секции. Отношение учителей ко мне изменилось к лучшему. Классная руководительница гордилась своим питомцем. По возможности, старалась смягчить нападки учителя математики.  Он  явно  меня не переваривал и, видимо, было за что. Вместо его кружков по физике и математике, я читал рыцарские романы на румынском языке.

  

Этот внезапно пробудившийся «писательский талант» стал золотой жилой для  моих коллег и приятелей. Я весьма бойко  писал, по заказу,  любовные письма, «в прозе и в стихах». От клиентов не было отбоя. И Василе Хэбэшеску, мой  одноклассник и односельчанин,  вскоре поставил это дело на коммерческие рельсы. Тарифные услуги – две порции котлет  и кружка пива. С очередным Ромео и тремя – четырьмя зеваками, мы отправлялись в чайную. Я требовал исходные данные: цвет волос и глаз дамы сердца, обстоятельства знакомства или расставания  и принимался стряпать. В такие моменты я чувствовал себя  на вершине успеха.  Мои письма странствовали по рукам.  Их переписывали и обменивали.  Увы, об этом также доносили директору. К длинному списку прегрешений Друка прибавились еще одна весомая строка: таинственные походы в чайную с шумной компанией…

  

Всеобщий наперсник, я мог бы, копируя Стендаля, написать нечто вроде трактата «О любви». Но  я не мог хвалиться,  ни одним удачным романом. Мои порывы  в Зэйкань и Зэбричень были безответны. Первое мое письмо к девушке! Восьмиклассница  Виолета, племянница директора, ответила вроде «положительно» на мое послание к ней. К сожалению, она подкрепила свои чувства  одним из моих «образчиков  эпистолярного жанра». Стихи были написаны, разумеется, по другому поводу. «Пиши своими словами!» – ляпнул я без капли надменности. Но юная  жертва стрел Амура  смертельно обиделась. Я все испортил!  Впрочем, я весьма быстро утешился.  

  

Ребята, одноклассники, не отстали, пока не сфотографировались, по очереди, в униформе.  Алексей   Барбакару из села Кюрт,  и я долго ходили за директором, чтобы  он уступил нашей  наивной просьбе: поместить на выпускной фотографии нас двоих, одетых в матросском мундире. Так,  на виньетке второго  выпуска, 1957 года, оказались и «моряки». Два, еще не видавших море, деревенских мечтателя.

  

В том году – это был 1957-й – внедрили новые правила орфографии. Это был  маленький компромисс между варварским  вариантом кириллического письма, принятого  в МАССР, и латинской графикой румынского языка. «Разрешили» легально читать Александри, Эминеску,  Садовяну и других классиков румынской литературы. Я, под впечатлением этого события, поторопился: написал выпускное школьное сочинение новой орфографией за несколько месяцев  до того, как это было утверждено официально министерством просвещения. Пришлось моей учительнице походить по инстанциям  с просьбой быть снисходительнее к торопливому ученику.

  

Вплоть до 1995 года, я либо постоянно проживал, либо  часто  навещался в Бессарабию  и на Буковине.  Теперь я все  реже  и реже бываю   в родные края.  В Черновцы  родители  брали меня с собой еще ребенком. А Кишинев я увидел впервые после окончания десятилетки. Было начало лето, 57- го. Выехал из  Почумбэуць на  колхозной телеге до райцентра Единец. Дядя ездовой написал заявление на имя председателя колхоза: «разрешить подбросить абитуриента до автобусной станции». А поехал подвозить меня  его сын, Ион Друк, двоюродный брат и  мой ровесник. Там огромная очередь за билетами. По маршруту Единец – Бельцы курсировала ветхая кукарача, довоенного выпуска. Оттуда можно было пересесть на  автобус  или поезд, чтобы попасть в столицу. Я предпочел идти на импровизированный  травяной аэродром  и сесть в кукурузник. Любопытно впервые отрываться от земли, сочетать новые ощущения, с полезным делом. Кишиневский  аэропорт находился тогда, где теперь сектор Рышкань. Это было первое мое восприятие столицы МССР. 

  

Документы приняли. Приемные экзамены  я выдержал без большого напряжения, но и без особой радости. Мне хотелось учиться на морского офицера либо на капитана дальнего плавания. Но в преддверии новой жизни у меня оказались лишь деньги на  билет из Почумбэуць до Кишинева и обратно. И те родителям пришлось задолжать у родственников. Я поехал, зная, что просто обязан поступить. Этого ждали от меня родители, директор школы, учителя. После вступительных экзаменов я вернулся домой: нам дали сутки на сборы перед поездкой  на целину. Поздоровавшись со мной, дед Штефан сказал: «А мы знаем, что ты поступил. Вчера бабушка нагадала на картах». И добавил: «Теперь я спокоен».  Мы виделись в последний раз. Уверившись в том, что я стал на ноги, дед словно разрешил себе уйти. Вскоре после этого он умер.

 

 

«Румыны.…  Из Бессарабии и Буковины!»

  

Будучи уже на первом курсе, я приехал навестить родных и как-то, заглянул по-соседски дед Тарпан. Не застав отца, подмигнул мне: «Марчел! Сбегай-ка в погреб. А я тебе расскажу, как мы воевали, и как Георгицэ,  твой отец,  спас мне жизнь!».  Ни румынских, ни немецких солдат я не видел, не помню их. Рассказ деда был построен на контрастах. Как и мои собственные сегодняшние воспоминания. О красной армии, и особенно об офицерах, он отзывался весьма нелестно. На бессарабцев, прошедших школу королевской муштры, они производили впечатление босяков. Самозванцев. Деду Тарпану на всю жизнь запомнилась сцена, свидетелем которой он был в Днепропетровске. Там наших земляков готовили к отправке на фронт. Два офицера конвоируют третьего, пьяного и сквернословящего. «Мы думали – ну, его точно расстреляют на месте. В румынской армии сержант – и тот шел по улице так, что ему солдаты за двадцать шагов честь отдавали…». 

 

Односельчанин все вспоминал своего капитана-румына: как на нем форма сидела, какая выправка была, какой крест на груди… А потом – тех советских офицеров, которых караулил, охраняя гауптвахту. И еще – пьяного танкиста, который под перекрестным огнем выбрался из подожженного танка. И, вместо того чтобы ползти, укрываться рядом, в разрушенном здании,  он, матерясь, кричал: «Кто посмел? Выходи, гад!»… Пока его не изрешетили немецкие пули.  

 

Там же, в Днепропетровске,  отец видел, как развлекались новобранцы сибиряки, которым наскучила монотонная лагерная жизнь. Увидев выходящего из церквушки священника, кто-то из солдат, в шутку, отдал приказ целиться. Батюшка растерянно вскинул руки вверх, выронив свою ношу. Довольные участники «игры в расстрел» разразились хохотом. Наверное, эта сцена сильно задела моего верующего отца. Его стрелковая рота, с молчаливым осуждением наблюдала за происходящим. Когда напуганный и униженный священник поравнялся с ним, Георге Друк отдал команду – и его земляки выстроились в почетный караул. Бедному церковнослужителю пришлось пережить еще одно потрясение: ему воздали почести, которые, по уставу румынской армии, полагались капеллану. Когда нерусского вида солдат, встал на колени перед священником  и поцеловал ему руку, тот с дрожащим голосом спросил: «Кто вы, божье люди?». «Румыны.… Из Бессарабии и Буковины!». Старик прослезился и благословил своих неожиданных защитников. Эту быль я услышал несколько раз от своего соседа, участника войны, деда Тарпан. 

 

Георге Друк  прошел хорошую сержантскую  школу в румынской армии. Это очень помогло ему потом, в траншеях Восточной Пруссии и в уличных боях при взятии Берлина. Когда забрали в Красную Армию, в марте 44-го,  деду Тарпану стукнуло 50, отцу моему было 28 лет, а другому  соседу, Георге Ешану – 15. Отец был смуглым и черноусым, за что русские  дали ему  прозвище «грузин».  Кстати, в нашем роду мужчины, как по отцовской линии, так и материнской были, как правило, голубоглазые блондины, а женщины смуглые, черноволосые. Только отец, я и  два брата были исключением. 

 

В ожидании отправки на фронт, нашелся стукач, донесший  на отца: «Друк служил в румынской армии…  и даже имеет какой-то чин». Узнали  мы об этом много лет позднее от него же. Будучи при смерти, односельчанин, позвал отца проститься, по обычаю. «Георге! Я сообщил тогда начальству, в Днепропетровске, что ты «бывший румынский офицер». Надеялся, дадут что-нибудь поесть. Я не переношу голод. А нас кормили, помнишь, одной капустой квашенной. Потом, в 49, когда  в Сибирь высылали.… Я, как член партактива, настаивал перед комиссией, включить тебя в список кулаков. На Одере, однажды, выстрелил тебе в спину, но промахнулся.… Прости меня, Георге!» 

 

Отца допросили долго, основательно. Вместо наказания ему поручили вести строевую подготовку на румынском языке с бессарабцами и буковинцами, не владеющими «пока» русским. Видимо, рассудили прагматично: «главное подготовить  мало-мальски этих молдаван и отправить их на передовую, а там посмотрим».

Занятия шли отлично. И это немало раздражало. Однажды, проверяющий штабной офицер в высоком чине, понаблюдав за тем, как бывшие румынские, а теперь – советские солдаты строятся и маршируют на плацу, недовольно поморщился: «Это что, королевская гвардия? Не нужно, перестарались… Проверьте, умеют ли стрелять и вперед  на Берлин!». 

 

По датам рождений на обелисках павшим, которые установлены во всех городах  и селах  Бессарабии и Северной Буковины, видно: на  фронт было призвано мужчин в возрасте от 14 до 50 лет. Гнали на передовую, как пушечное мясо, – голодных, не понимавших приказов на русском, не знавших ничего из того, что полагалось знать солдату…  И большая часть  осталось лежать на полях сражений  под Кенигсбергом, на Одере и  в Берлине.  К родному очагу не вернулась наиболее физически крепкая, трудоспособная, грамотная часть населения – пахари и механизаторы, кузнецы и плотники, медики и учителя. Оставшимся без надежной опоры  женщинам и детям, старикам и старухам пришлось  пережить  изнурительный труд, голод и болезни, потерю родных и близких. Однако трагедия Бессарабии и Буковины на этом не заканчивается. Генетический фонд  на оккупированные территории был непоправимо разрушен провоцированным голодом 1946-1947 гг.  Многие из тех, что остались  живы на войне умерли дома, он недоедания и болезней.  А тем, что пережили голод, ожидали не менее трагические испытания -  массовые выселения 1949 и 1951 годов.  И когда Империя решила оказать «интернационалистическую поддержку» Афганистану, опять  погибшие молодые румыны Бессарабии, Буковины и Транснистрии,  по  сравнению с  войнами других национальностей, заняли, на душу населения, одну из первых мест.

 

 

Кишиневские этюды

 

Вначале 60-ых, я навещал Кишинев приезжая на каникулы из города белых ночей, из Северной Венеции!  В 70-ые, часто бывал в Кишиневе, в отпуске. Приезжал с семьей из того «образцового коммунистического города», который никогда  «слезам не верил». Из родного города Черновцы, в 80-ые, совершал регулярные поездки в столицу «солнечной Молдавии», за продуктами. В эпоху застоя, по необъятной стране советов колесила «саранча мешочников». Главная забота «простого советского человека», особенно перед праздниками, -  доставать в Москве, в Киеве ширпотреб.  И в другие столичные города,снабженные по первой категории. Пока там  дефицит стали отпускать «только по прописке». Теперь приезжаю в  Кишинев из Бухареста. Столица независимой Республики Молдова, как никогда, впечатляет меня элементом  динамики. И, думаю, имеет реальные  шансы стать  настоящим европейским городом.

 

Первый период моей жизни в Кишиневе, осень 1957 – весна 1960 гг. Вспоминаю два события. По возращению из Казахстана, на перроне кишиневского вокзала суетилась  молодая, симпатичная женщина – сотрудница открытого на днях Молдавского телевещания. Им нужен был целинник, который смог бы выступить,  на «грамотном молдавском»,  и рассказать о подвигах  посланцев Молдавии  «на полях сражения за урожай». Ребята порекомендовали меня и забрали  в общагу  мой рюкзак. А  дама  энергично впихнула меня в  служебную  машину,  и  помчались на телецентр.  По дороге она все пытала, знаю ли я хорошо молдавский литературный язык?  Доехали, а там загвоздка: главный редактор категорически  запрещает показывать меня в фуфайке и тельняшке. Пришлось  снять костюм и галстук с оператора  студии. Так и состоялось мое первое выступление по телевидению.  От волнения, совершенно не помнил, как и что я там наговорил.

 

Через несколько дней,  другие эмоции. В общежитие, разыскал меня молодой человек и вручил  «Приглашение» такого содержания:

«Уважаемый товарищ  Друг М. Г.

Союз писателей и ЦК ЛКСМ Молдавии приглашает Вас принять участие в работе 3-й Конференции молодых и начинающих писателей нашей республики. Конференция состоится 3, 4 и 5 октября  1957 года  в актовом зале Союза писателей  (ул. Садовая, 74)».

 

Что запомнилось от конференции? Начинающий  поэт из Рышканского района,  прочел свою свежую оду  - «Колхозные вечера». Он воспевал тружеников  молдавского села, которые, песнями, возвращаются  с прополки,  на легковых  автомобилях.  Выступив в прениях, я заметил, что  с  четвертого класса, каждое лето работал в колхозе с родителями. А недавно вернулся с целины. Но нигде и никогда не  слышал о колхозниках, катающихся на «Победе». Последовало назидательное выступление – напутствие Емельяна Букова.  Меня поразило, что он похвалил рифмоплета, сказав, что все  верно. Нам  следует писать  то, как должно быть. И мечтать, чтобы колхозники ездили на работу  и с работы на  собственные автомобили. После того дня я больше не читал ни одной строки из творчества «легендарного классика молдавской литературы».

 

В те годы мне пришлось крепко усвоить неопровержимую истину, рифмованную притом: «Moldovean de peste Nistru? Ai putea să ajungi ministru!».  «Ты молдаванин из-за Днестра? Имеешь шансы стать министром!». Мой друг, будущий поэт и журналист Петру Дудник, подшучивал: «Мирча Друг, я из-за Днестра! Ты, братец, должен слушаться и уважать меня! Почему? Мы, в Левобережье,  строим социализм с 17 года. А вы, в  Правобережье,  всего лишь с 40-го». Он принес откуда-то «Список абонентов Кишиневской городской телефонной сети по состоянию на 1 августа 1958 г. Партийное издательство ЦК КП Молдавии Кишинев. 1958 г.». По вечерам, лежа на кровати, долго, озабочено, что-то листал, штудировал! В завершении, на внутренней обложке телефонного справочника  он сделал дарственную надпись: «Мирчи Друку на память! Пища для  размышления!».  Я  понял смысл его поступка. Великое открытие!  В алфавитном списке квартирных телефонов молдавской столицы, на каждую букву, оказались не более двух трех молдавских фамилий.

 

Помню, меня удивляло, раздражало фамилии многих начальников: Царанов, Кердиваренко, Бабилунга, Катырев, Шоларь, Бованегра, Плацында, Мамалыга. Что это за люди? Они позволяют так нелепо искажать фамилии своих предков!  Разве можно им доверять? У них же нет собственного достоинства! В таких случаях, мои односельчане дали  бы отпор: «Я конь вороной,  не делай из меня ишака!» 

 

По субботам модно было ходить на танцплощадки  города. Я предпочитал церковь, на улице Ленина, ставшей, при советах, студенческим клубом  мединститута.  Мне было радостно  встречать там одноклассников, по школам в Зэйкань и Зэбричень.  Елвира Валуцэ, Аугустина Тэбырцэ, Виктор Пынтя и Лидия Герман  были гордостью наших учителей. Иногда меня разыскивали старшекурсники сельхозинститута  и факультета физкультуры пединститута. Обращались они с необыкновенной просьбой: вручить письмо «лично в руки» Сильвии Хузун, студентки мединститута. Я выполнял корректно эту миссия. Мне было приятно, что моя односельчанка (некоторые думали двоюродная сестра), такая красивая и столько «славных кавалеров» пыталось ухаживать за ней.

 

Робость обрекала меня на роль вечного свидетеля  чужих романов и посредника между влюбленными. А женщины, которым я нравился,- всегда  старше меня     почему-то  не возбуждали во мне ответного чувства. В школе утешался я за книгой. Радостью  были фильмы  с участием кумира нашего детства Раджа Капура. Незабываемые картины «Бродяга», «Господин 420»! У меня были точно такие же тонкие усики как у главного героя. Я участвовал во все  школьные спектакли по пьесам Александрии, Крянгэ.

 

 Моя стеснительность была странного рода. Я не испытывал никакого  смущения в разговоре наедине с кем бы то ни было. Но необходимость говорить перед классом  повергала меня в панику. Я путался, смущался, начинал заикаться. Пока был маленьким,  доставлял немало хлопот  родителям: дома – мальчик как мальчик, а в гостях все дети играют, а я начинаю реветь и проситься домой.  Уговорить меня пойти в церковь  бабушка смогла, лишь посулив мне новую тужурку. Но я не сдержал слова и, немного постояв, выскользнул, чтобы подняться на колокольню. Там, в царстве летучих мышей, я обнаружил свидетельство своего появления на свет и  спрятал в карман, чтобы показать его родителям.  Запись гласила: «В семье Георгия и Иляны Друк, по национальности румыны, 25 июля 1941 года родился  сын…». 

 

Мы сохранили этот документ. Но в шестнадцати лет, при обмене румынского оригинала на советское «свидетельство о рождении» почему-то записали «27 июля». Тогда же заведующая бюро ЗАГС в райцентре Брэтушень спросила: «Мальчик, зачем тебе паспорт? Собираешься поехать поступать в вуз?». Я утвердительно кивнул головой. «Напишем лучше  - «национальность молдаванин». Понимаешь по-русски? Запишешься румыном – никуда не поступишь…». Наверняка в моей жизни были компромиссы, но этого я не могу себе простить. В моем советском паспорте  зафиксировали: Друк Мирча Георгиевич, молдаванин, 27 июля 1941 года рождения.

 

В школе мне иной раз  разрешали отвечать уроки письменно. Но это не  мешало мне ужасно страдать.  От своей несчастной скованности мне удалось  избавиться  лишь много лет  спустя. Студентом ЛГУ,  я всерьез занялся аутотренингом. Но чувство внутренней неловкости не ушло. До сих пор я, без всякого стеснения, могу общаться  с какой угодно высокой персоной – но перспектива выступления  на публику, будь это даже дети, смущает меня. Как в школе, я бы предпочел  бы развить тему за столом с ручкой в руках.Я научился выступать на митингах. Но свадьбы, крестины, юбилеи, любые скопления народа для меня до сих пор остаются мучением. Я не знаю, что делать, как себя вести. Я говорю с толпой доверительно, словно один на один с собеседником, на  доброжелательность и понятливость которого можно положиться.  Сколько раз это качество подводило меня!  Сколько раз штрихом намеченные мысли развивали, разворачивая при этом на изнанку. Пожалуй, мой темперамент – я отношу себя к холерико-сангвиникам – вообще не соответствует политической карьере.

 

Мать переживала, наблюдая мою стеснительность и неуверенность в себе, уговаривала: «Сходи на танцы, Марчел, пригласи девушку…».  Я окончил десятилетку, но так и не решился на такой смелый шаг.  Позже, в Кишиневе, к робости прибавилось сознание  того, что я плохо говорю по-русски. Студентом первого курса, попав на танцплощадку,  я, наконец, подал руку девушке. Признаться, она первой пригласила меня на дамское танго. Запинаясь, я спросил партнершу: «Вы редко здесь бываете» – «Редко».  – «Тогда  мы непременно встретимся». После танца, предчувствуя ужасное, я проконсультировался о значении русских слов «редко»  и «часто»  и ощутил себя  дураком.

 

Странно! Робость не мешала мне быть дерзким, непокорным учеником, вечной угрозой школьной дисциплины. Я до сих пор  благодарен  своим учителям за то,  что они не сломали меня, не вытравили индивидуальности, стремления запоем читать и обдумывать прочитанное.  К тому времени,  когда за меня принялись кишиневские мастера промывания мозгов, я был уже самостоятельным человеком, бунтарем, справиться с которым было не так легко.

 

Однажды, в клубе мединститута, Елвира Валуцэ раздраженно шепнула мне: «Не говори по-молдавски! Здесь не принято». Меня ошарашило. Услышать такое от бывшей одноклассницы!?  Я среагировал как эмпат -  в  голове, инсайтом,  возникла  сцена из прочитанной книги.  Апостол Болога, офицер резервист австро-венгерской армии, совершает героический поступок на итальянском фронте. Его награждают, повышают в звание и дают недельный отпуск, чтобы навестить родных в Трансильвании. После окопных  ужасов, его шокирует беспечная  жизнь родного города. Девушки румынки  не пропускают вечеринки, гуляют  с молодыми офицерами венграми. Даже его возлюбленная предпочитает общаться с ним по-венгерски. Вскоре артиллерийский полк, под его командованием,  переводят в Карпаты, на румынский фронт.

 

 Роман «Лес повешенных»  классика румынской литературы Ливиу Ребряну я читал, когда родился мой младший брат. В честь  прототипа главного героя, казненного венгерскими властями во время первой  мировой войны,  я   попросил родителей и настаивал крестить новорожденного  именем «Емил». Брат писателя, трансильванец Емил Ребряну,  воевать против румын  не смог. Он решил  перейти линию фронта, к  своим  соплеменникам, и поплатился жизнью. А бессарабец Георге Друк, во время второй мировой войны, в Днепропетровске, построил в почетный караул своих румын из Бессарабии и Буковины, чтобы отдать честь униженному русскому  священнослужителю. Я часто осознаю: эмпатия,  сопереживание включаются инсайтом, а поступки трансильванца и бессарабца, предопределяют многие мои жизненно важные решения. В критических ситуациях,  слова моего отца «Румыны, из Бессарабии и Буковины!»  срабатывают как предохранитель. Как подсознательный цензор моего  морального кодекса.

 

В конце 50-ых в столице МССР, по-румынски говорили только студенты пединститута. Ежедневно они проходили через кафедральный парк. Вечером студенты-молдаване,  еще недавно  «мирные сельские жители»,   возвращались в общежитии,  тихонько разговаривая на родном языке. В темное место, в кустах, их подстерегала «русскоязычная городская шпана». Хулиганы  вскакивали молниеносно: «Говори человеческим языком, царан!». Часто кончалось дракой. Как очевидец, приходилось и  мне вцепиться неоднократно. Вот и состарился, но не могу стереть из памяти сцену такую. Мягкий сентябрьский  вечер 1958 года в Кишиневе. Студенческое общежитие на улице Фрунзе 104.  Огромная комната на десять коек, в старом здание, «у дяди Саше Рабинович». Внезапно врывается парень. Отрывает дрожащую руку ото рта. Глазам своим не верю. Полная ладонь крови и выбитых зубов. На этот раз пострадал самый робкий из нас. Добродушный, талантливый студент филфака. Он уже печатал свои стихи в молдавских газетах  под псевдонимом – Михай Плэешу.

 

Был в нашей молдавской группе и редкий экземпляр – парень городской,  родом из Бельц. Увидев однажды, как я морщусь перед зеркалом, щупая свой фингал, он посочувствовал: «На тебе, тройной одеколон и кусок ваты. Сделай примочку. И терпи, Друг! Как-нибудь отомстим! Мужики русские ебут нас, однако, и мы ебем  их … баб, конечно! Се ля ви!». Он был старше, после армии, выделялся своей красотой, настоящий «стиляга» и большой шутник.  По-русски говорил  без акцента и  многие ему завидовали за успех у  городских девчонок и красавиц из русских групп. Его юмор  нас – «салаг», часто развеселял и подбадривал.

  

В декабре 1959 года, студентов  мобилизовали на перепись населения. Мне выделили  участок на Скулянке. Окраина города, одни хибары. Почти на каждой калитке надпись: «Осторожно! Злая собака!». Фонарей на столбах  не было, улицы в лужах и воронках. Я, как и другие переписчики, работал по вечерам, чтобы заставить людей дома. Возвращаясь в общежитии ночью, пересекал старое еврейское кладбище, испытывая  ощущение  страха. Людей я боялся больше чем бродячих собак. Поэтому ходил большой палкой в правой руке. А подмышкой левой – папка  с формулярами. Года через два   городские  советские власти начали снести это кладбище. Робкие протесты общественности (люди боялись попасть в черных списках  сионистов) не смогли остановить профанацию вековой памяти. Нынче там  сквер и жилой квартал, напротив обувной фабрики «Зориле».

Входя в дом, я здоровался по-русски и сразу же по-румынски. Вроде своеобразный тест. В зависимости от ответа хозяев, выбирал язык общения, инструктажа. На румынском языке, конечно, мне было проще. Запомнился такой случай. Дома молодая хозяйка. Мальчик и девочка за столом, при керосинке, готовят уроки.  Фамилия  чисто румынского звучания -  «Ворническу».  Но  женщина совершенно не понимает язык. «Муж молдаванин, – говорит, – а я украинка. Он еще не пришел с работы». Записываю ответы, дохожу  до  пункта -  «национальность». «Как записать детей?». «Русскими, что за вопрос!?».

Вдруг, хриплый стон, как будто из подземелья. До того момента, я не заметил, что за печкой лежит старушка, наверно очень больная. Женщина заговорила по-румынски: «Сынок! Ты поздоровался и по-нашему. Видать, молдаванин».  «Да, тетушка!».  «Умоляю тебя! Не  записывай моих внуков,  как она хочет. Пришельцы застрелили моего мужа,  здесь, в этом доме, на моих глазах. А наш сын, непутевый,  женился на их  бабу!».  «Что она говорит?  Что она говорит?» – заволновалась  невестка.…  Чтобы выйти из положения,  я  долго растолковал   им закон. Сначала по-русски, потом по-румынски: «В смешанных браках, при конфликтной ситуации, графа «национальность  детей» не заполняется». Так  было записано в инструкции.  Мол, подрастут дети,  и в зрелом возрасте сами определят национальную принадлежность.  В ту ночь, я долго не смог заснуть.

Не помню почему, но мы, группа переписчиков, посетили Молдавскую школу № 1.  Я недоумевал: «Школа № 1, а такой невзрачный вид!?». Наш руководитель, инспектор Министерства просвещения, очень добрый человек, белорус, объяснил мне ситуацию: «Дело в том, молодой человек, что в эту школу ходят, в основном, дети из близлежащих сел. Скоро все родители отдадут детей в русских школах». Для меня это прозвучало как приговор: «Вы, аборигены,  должны исчезнуть!»

«Не правильные мысли на голове!»

Кишиневские вузы стали для меня воплощением идиотизма советского образа жизни. Эта была ординарная мясорубка. Она банально перемалывала разнородный человеческий материал в бескостные, одинаковые по вкусу котлеты. Она должна была доделать то, что не успела или не смогла школа. Переплавить румын Бессарабии и  Буковины, как металлолом, вперемешку с обогащенной рудой украинцев, русских и евреев. Главное  конечный продукт: нечто одинаково «советское», трепещущее перед магией лицемерных ритуалов, не имеющее ни национальности, ни индивидуальности.  Школы и интернаты в Почумбэуць, Зэйкань и Зэбричень плохо подготовили меня  к этой жизни. Косточки не сумели из меня вынуть,  и нож мясорубки визжал, как коса, нашедшая на камень…

Наверное, моя нелояльность бросалась в глаза – в университете я очень скоро почувствовал, что “зафиксирован”. Начались мелкие придирки. Меня “забыли” внести в списки, получающих стипендию… Это было первое предупреждение. Но оно вызвало во мне  лишь чувство презрения. Я был свободен и ничего не боялся.

Однажды, меня вызвал заведующий учебной часть университета Тотров. Когда я вошел,  начальник грозно бросил мне на встречу:

- У тебя неправильные мысли на голове.

Вместо «Здравствуйте», я машинально схватился за голову. Сразу не сообразил, что у наставника студентов КГУ просто-напросто неладно с литературной речью. Родом с Северного Кавказа, женатым на молдаванке, из Транснистрии, Тотров говорил по-русски с акцентом, похлещи, чем мы, бессарабцы. Из соседнего помещения вышел представительный мужчина. Молча, присел в кожаное кресло. Мне  хорошо запомнилась его внешность.  Около двери был стул для простых посетителей. Но мне не предложили сесть.  Тотров продолжил допрос:

Он: – Ты Друг или Друк?

Я:    – Друк.

Он: -  Друк, ты говоришь, что румынский и молдавский – одно и то же!

Я:  – Нет, не говорю. 

Он: – Друк, у нас есть точные сведения. Ты болтал об этом в общежитии.

Я:   – Никогда! Стану я пересказывать то, что и так всем известно?

Воображаю, как оскорбила эта сцена профессиональное чувство немого свидетеля в штатском. Кстати, меня часто спрашивают «друк» ли я или «друг». Фамилия Друк достаточно широко распространена в странах Восточной Европы. Мне приходилось встречать много однофамильцев, среди которых  немцы, евреи, словаки,  поляки, белорусы, украинцы. Вероятно, это фамилия  происходит, из Германии. Образована она  от аналогичного прозвища. Видимо, именование Друк указывает на род занятий человека. Так могли назвать того, кто занимался изготовлением и починкой станков дляткачества. Человек, предка которого звали Друк, со временем получил фамилию Друк. В  Румынии довольно распространен и вариант «Друг». Скорее всего, он восходит к румынскому существительному “drug”. В переводе на русский язык означает «брус ткацкого станка». В  Почумбэуць были две, не родственные, ветви  фамилии Друк: «тутошние» и «пришлые». Помню, ребенком, я очень расстраивался, когда бабушка Ангелина, в порыве гнева, обзывала дедушку Остина Друка: «Венетик (чужак), ветром тебя занесло!».

От родителей я узнал, что они  выдержали настоящее сражение  со священником за право назвать первенца старинным румынским именем, которого нет в святцах. «Вы что – большевики? Законы церкви не уважаете?”, – возмущался батюшка. Дело в том, что ребенок родился  в день святого Пантелеймона, и он обязательно должен быть назван этим именем. Переговоры с воинственно настроенным представителем церковной власти вел брат моей матери, Влад Чубарэ, преподаватель лицея.  Все же, общими усилиями удалось меня зарегистрировать, уговорив представителя гражданской власти – примара, нашего родственника.

Не знаю, обиделись ли Православная церковь и святой Пантелеймон на нас. Как бы то ни было, я благодарен родным за имя. На протяжении долгих лет прожитых в Союзе, часто  отвечал на вопрос: «Что это за имя, «Мирча»? Как будет  по-нашему?».  И неоднократно приходилось отражать попытки  поменять мое имя на «Михаил» или «Дмитрий».  Кстати, ни в одной другой стране, представляясь «Мирча Друк», не спрашивали: «А как это будет по-нашему?»

История повторяется. Уже в советское время. Я решил назвать первого ребенка именем жены «Марианна», только наоборот – «Анамария». В бюро ЗАГС отказали регистрировать. Небрежно сунули мне под нос «Утвержденный список имен». И,  раздраженно, добавили: «У нас нет таких имен».  Я флегматично процедил сквозь зубы: «Но у вас и детей таких нет» – и удалился.  

Месяца три позже, я поехал в Почумбэуць. Здесь сюрприз. В результате укрупнения колхозов сельсовет перешел в соседнее село Почумбень. Но мне повезло. Председателем оказался односельчанин, друг детства. Я не стал рассказывать ему всю историю. Просто, приехал зарегистрировать ребенка в своем родном селе. Рядом, в сельпо, купил ящик водки, достал стаканы и прямо во дворе сельсовета стал угощать. «По какому поводу?» – спрашивали. «У Мирчи дочь родилась!», – вдохновенно сообщал секретарь, уполномоченный наливать всем прохожим. К вечеру, когда стали оформлять документы, председатель сказал: «На, запиши сам, грамотно, по-русски, все как положено».

И я записал: «Друк Анамария-Чезара Мирчевна». Чтобы все были счастливы, я учел и просьбу бабушки, матери моей, и добавил «Чезара». Когда родилась вторая дочь, я поступил иначе. «Будьте добры, помогите мне советом. Жена и  теща настаивает назвать дочку «Евой» а мне нравится имя «Корина».  Как лучше?».  Сотрудница  бюро  ЗАГС торопливо забрала документы, проверила и удивленно спросила: «Зачем вам «Ева»? Вы же молдаване, оба родители! Пусть уж «Кариной» будет». 

Верноподданные профессора кишиневских вузов и доносили, и допрашивали по-дилетантски. А их жертвы отнюдь не испытывали мистического трепета, позволяя себе хулиганить в священные мгновения политического расследования… Увы, 1953 год развеял ореол системы!  В восемнадцать лет я уже совсем не испытывал к ней должного почтения. Впрочем, чувство бдительности, как и чувство иерархии, не было присуще мне и позже. Я не знал и не любил бюрократических ритуалов. Я был прост и доверчив. Осторожность растворялась во мне, и я мог бы, потерявшись, назвать на «ты», как школьника, президента страны…

«Праздник Великого Октября»,  несколько дней выходных. В  пятницу вечером, наше общежитие пустеет.  Однокурсник  Ион Урсу,  родом из  Лозовы, говорит мне: «У нас большое гуляние,  храм села. Еду домой, недалеко, сорок километров. Нечего голодать в общежитии. Поехали ко мне до понедельника, дома столько еды! Родители  мои будут рады». По возращению, на доске объявлений, читаю  приказ  коменданта: «Студента третьего курса Друк М.Г. за учиненную драку,  в субботу 7 ноября 1959 года, во время танцев, в красном угольке общежития № 4, лишить право проживания в общежитие. Поставить вопрос перед деканатом об его исключении из КГУ».  Доблестный мой коллега  стрелой побежал в ректорат. В письменном виде, доказал  где, в действительности, находился обвиняемый, в тот роковой вечер. «Ладно, иди! Разберемся», – небрежно буркнули ему в ректорате. «Свидетель» драки, написавший докладную о моем «ужасном проступке» -  весьма странный тип, заведующий медпунктом студенческого городка.

Простые совпадения: в 1939 году, взвод сержанта Друк Георге, в день храма, расквартируется в селе Лозова, в распоряжении начальника полицейского участка,  для ведения патрульной службы в зоне Лозова -  Ворничень – Стежэрень. Через двадцать лет, его сын, Друк Мирча, побывает  в Лозове на   «храм села».  А через полвека, в  1989, он поселится  здесь на две недели. Выдержит жесткую кампанию  по выбору депутатов  Верховного Совета МССР. Выиграет в первом туре и станет депутатом  по избирательному округу № 316 (Лозова – Ворничень – Стежэрень).

Я не  знал опасений до двадцати восьми лет – пока не женился. Страх за детей придал мне позже вынужденную маневренность. Я проклинал себя за выжидания и компромиссы. Я говорил себе, что мой удел – одиночество.    Я бы смог, наверное, жить один – с тринадцати лет мне именно так и приходилось жить. Меня до сих пор никто не будит, не подает завтрака по утрам. Я привык все это делать самостоятельно. А друзья? Я не чувствую  себя ущемленным человеком, говоря: сегодня у меня нет близких друзей. У меня никогда не было времени на прогулки, посиделки, застолья, на неделовое общение, не сулящее ничего, кроме перелива эмоций… Но в студенческие годы все было по-иному. И в университетские застенки, бывало, заглядывал солнечный луч. Мне не приходится стыдиться за своих друзей тех лет – они отстаивали свое я, свое достоинство, свою честь. Почему мы были такими, а не иными? Не знаю.

События оставляют следы… 

Летом и осенью, я подрабатывал трактористом-комбайнером в Казахстане. В личном архиве сохранились документы того времени.

 «КОМСОМОЛЬСКАЯ ПУТЕВКА

Центральный Комитет ВЛКСМ выражает твердую уверенность  в том, что юноши и девушки Москвы, Ленинграда, союзных республик с горячим желанием поедут на уборку целинного урожая и не пожалеют своих сил в борьбе за хлеб.

Ваше  активное участие в уборке урожая явится тем прекрасным, ощутимым вкладом в общенародное дело, который принесет радость вам и славу Отчизне. (Из Обращения Центрального Комитета ВЛКСМ)

Комсомольская путевка выдана Красноармейским райкомом комсомола  тов. Друг М. Г.  в том, что он в ответ на призывы Центрального Комитета ВЛКСМ изъявил добровольное желание и направляется на уборку урожая в районах освоения целинных  и залежных земель в 1957 году.

Секретарь  райкома комсомола. Подпись»

«МССР

Министерство сельского хозяйства

№ 22-600

20 июля 1958 г.

Командировочное удостоверение

Выдано тов. Друг М. Г.  в том, что он командируется  в Павлодарскую область казахской ССР для помощи колхозам и совхозам  в уборке урожая  в районах освоения  целинных и залежных земель.

Выдано суточных в сумме 150 руб.

Заместитель министра сельского хозяйства Молдавской ССР

К.  Казутов»

Председатель передового целинного колхоза   предлагал мне заманчивое дело: поступить в Алма-атинский сельхозинститут. Заодно с его младшей дочерью. Я как  стипендиат  предприятия, награжденный медалью «За освоение целинных земель».  Однажды вечером, на полевом стане, подошел ко мне главный механик колхоза. Как звать этого человека забыл, кажется, Артур  Лиценбергер, но навсегда запомнил  его лицо и глаза.

Пожилой немец. Там, в округе, советских немцев было несколько поселений.  Депортированные! В 1941 году Немецкую Автономную Республики на Волге ликвидировали. А всех жителей немецкой национальности  выслали в Казахстан.

« – Покажи, что ты читаешь.

 - «Мартин Иден», Джека Лондона.

Молча, он  долго перелистывал книгу. Потом, странным голосом, сказал:

- Слушай, Друк! Ты видимо из немцев. У меня в школе был приятель  Томас Друк. И  у нас,  в  поселке, есть один немец, из Буковины. Антон Друк. Надо  тебя познакомить, может, родственники…  Я давно за тобой наблюдаю. Ты не такой как все. Твое место не здесь, среди зэков. Ты же свободен. Уезжай,  в Европу, поскорее  и навсегда!»

К  нам, целинникам, на токе, часто забегал смуглый карапузик, годика три. Страшно нравилось ему «плавать» в пшеничных дюнах. Резвился, кувыркался. За ним присматривала  девушка.  Березка, синие глаза, белая коса. И, непременно,  как  в  кино, с веснушками. Я поинтересовался:

- Это твой братишка, такой  славный?

Не ответила. Взяв ребенка за ручку, торопливо ушла домой. Жили они  по соседству.

- Какой там братик? – ехидно просветил меня заведующий током, старик Петрович. – Целинник выпрягался. Был тут один, шустрый. Твоя же братва, молдаванин. Скрутил голову пташки и улетучился…  

К слову, мне нравилась дочь председателя – красивейшая уйгурка! Но, к тому моменту, немец, главный механик  колхоза, сумел «обратить меня в новую веру». Я уже четко определился: стать студентом ЛГУ.  Непременно выучить иностранные языки. На целине у меня за пазухой  были два пособия: «Русско-испанский словарь», 1938 года издания, карманного формата и «Русско-итальянский разговорник». В свободные минуты, в дождливые дни, учил наизусть целые страницы. Кстати, словарик я сохранил  до сих пор. А дочку председателя я часто  вспоминал. На каникулы подрабатывал гидом-переводчиком в «Интуристе». Дима Машков, штатный переводчик с румынским языком,  не переносил самолет. Поэтому, летом 1961, я сопроводил большую группу румынских туристов по достопримечательностям Средней Азии. В Алма-Ате я разыскал уйгурку. Целое приключение!

В  атмосфере Кишинева конца 50-ых, я выдержал три года. В журнале  союза писателей «Нистру» напечатал первый свой рассказ «События оставляют следы…». Отзывы были хорошие, даже сам Ион Друцэ его отметил.  В зимнюю сессию 60-го, преподаватель  курса «Введение в  молдавское языкознание»,  за плохую посещаемость, наотрез отказался ставить мне «зачет». Даже не захотел слушать, проверить  мои познания.  А «незачет» означало  остаться без стипендии и, как следствие, бросить учебу. Родители, колхозники, никак не могли помогать деньгами. Приятель Емил Кодэу, однокурсник,  все умалялпринципиального лектора: «Простите его! Ведь не может быть такое. Печататься в «Нистру», а по языку неуспеваемость».

Получил  гонорар за рассказ. Угостил ребят разливным вином. Мы его регулярно покупали у Мони, через  квартал,  в буфете расположенном в подвале. Чтобы вахтер не приставал,  вино вносили в общежитии в  большущем чайнике.  Мол, чистую воду, без хлорки, из  колодца набираем, для чая. Гонорар позволил мне обновиться.  Купил, вместо  страшно изношенных, две пары импортных (румынских) ботинок, себе и  Емилю Кодэу. Коллега, в восторге, решил, преподнести нам, в знак благодарности, свежий анекдот: «Мол, шастает,  по проспекту Ленина, Андрей Стрымбяну. Ему на встречу Сулак. «Привет, Николай! Смотри, какие ботинки я себе приобрел!». «Подумаешь, важность-та, какая!». «Ботинки  же румынские, ты, невежда!»

Андрей Бэляну и Константин Леонтьев, студенты  театрального факультета, приютили меня. У них, в общежитие консерватории, на улице Армянской, как «нелегал», я ухитрился  протянуть до самой весны. Кишиневское отделения «Интуриста» искало среди студентов потенциальных сотрудников. Требовалось временные переводчики для обслуживания  «поездов дружбы» – туристов из Румынии.  Маршруты разные:  Кишинев – Киев – Москва – Ленинград. Иногда с продлением экскурсии в Риге и Вильнюсе.  Главное требование – хорошие знания терминов.  Навыки устного  перевода. Кто-то рекомендовал и меня. Экзамен сдал. Прошел собеседование у начальника отделения. Необыкновенно элегантным, интеллигентным показался мне  Валентин Чижаковский.  

Так подвернулась временная работа. Солнце  снова светит всем. Про КГУ забыл. Масса впечатлений. Отличная команда  гидов-переводчиков набралась: Тудор Ботнару, Мишу Бурлаку, Игорь Скиба, Петру Ешану. «Поезда дружбы», каждый до четырех сот туристов, разделенных по группам.  Обслуживали  мы их  вместе с московскими экскурсоводами. Русские, симпатичные парни и девушки, с хорошим знанием румынского языка. Иногда москвичи  подшучивали: «Какие  же способные, вы, молдаване! Шпарите по-румынски, как на  своем». Столько экскурсий  по Ленинграду, Москве,  Киеве, Таллинну, Риге и Вильнюсу! И регулярные спектакли в «Большом театре»! Концерты знаменитых исполнителей,  куда  я сопровождал группы  иностранных туристов.

Со временем осознал: творческая энергия нации исходит из  культурного наследия. Из  созидательного потенциала. А ресурсы этого потенциала накапливаются в течение тысячелетий. И, не упуская случаи, говорил: Архитекторы и композиторы! Я вам завидую! Восторгаюсь вашими творениями!  При этом я  искренне признаюсь в равнодушии к облику  городов Бессарабии. Все то что уцелело во время войны не вызывало у меня прилив чувств. Как и кварталы советского периода. Здесь градостроительство пережило влияние различных архитектурных эпох. Были строения  царских времен и еврейские гетто. «Румынские виллы» довоенного периода. Сталинский модерн и безликие «хрущевки». Серые панельные блоки 80-х и т. п.

Безусловно, каждый рубеж столетий  располагает к переоценкам. В студенческие годы, в Ленинграде, родилась моя мечта: возрождение древней Дакии. Мне хотелось увидеть новый административный центр Бессарабии – Ниструдава. Город – символ на Днестре. И мегаполис XXI века у Черного моря, совмещающей в себе черты древности и волнующий образ футуристического города. А в  горах, в  самом сердце Карпат – новую столицу – Дакодава. Это мой идеал органического возращения свободных даков в географическом центре страны. В собственную экосистему. Я видел, воображением, города будущего. Авангардистские небоскребы, причудливые строения. Башни и дворцы  самых разных форм и окрасок. Этажи, которые уходят вверх и вниз, под землю. И функциональный городской транспорт – надземный, водный, воздушный и, главное, подземный.

Не знаю, есть ли в этом признак «ясновидения», но очень часто вспоминаю: Акмолинск. Там, в целинном  крае,  теперь растет мегаполис – Астана, символ обновления. Я остался с мечтой – возрождение Дакии как этносистему. На архитекторском плане ее столицы вижу почерк великих новаторов: Ле Корбюзье, Норман Фостер, Кишо Куракава, Оскар Нимейер. Будущая столица, в моем воображении, представляла собой симбиоз: современнейшее зодчество и  мифология древних даков! Как апофеоз! Как наша материализация мировых тенденций в архитектуре и градостроительстве.

Сегодня я искренне рад. Реализации сочетания модернизма с мифологией  предков, последовательно добиваются казахи. Говорят, что территория столицы независимого Казахстана – эта некая сакральная зона. Во все времена она формировала своеобразную ауру и атмосферу. В основу  генерального плана столичного града положена космологическая теория. Переход от механического принципа двадцатого века к Принципу Жизни. Астана призвана  воплощать в себе новаторство, симбиоз, метаболизм, экология. То есть, концепцию главенства жизненного принципа.  

Параллельные судьбы

«Достигнешь ли ты успеха или не достигнешь,

победишь или будешь побежден,

потерпишь неудачу или  поднимешься высоко,

дай Бог тебе сохранить благородство души»

 

Уильям Мейкпис Теккерей

 

Кто и что предопределяет судьбу человека? Три юноша одного послевоенного поколения, по паспорту молдаване, уроженцы села, из крестьян. Одновременно получают аттестат зрелости, как выпускники  типичной советской десятилетки.  Летом  57-го,  они встречаются впервые, как абитуриенты,  становясь студентами  одой группы кишиневского вуза. Через два года они расстаются. У каждого свой путь, своя судьба.

Петр Лучинский, уроженец Сорокского уезда, бессарабец, проявил себе как партийный деятель. Его эталон поведения Андрей Жданов и Михаил Суслов.

Петру Дудник, уроженец Транснистрии, известен в Молдавии как поэт и журналист. Его идеал для подражания  Евгений Евтушенко и Владимир Высоцкий.

Мирча Друк, уроженец Бельцкого уезда, бессарабец по месту рождения и буковинец по воспитанию, воспринят как антисоветский диссидент и румынский националист-унионист. Его идеал для подражания – Андрей Сахаров и Александр Солженицын.

На жизненном пути  Лучинский – Дудник – Друк сталкивались в различных ролях.

Понедельник 10 мая 2010 года, на сайте радио «Вочя Бассарабией»   поместили статью  под названием «Почему помирились Мирча  Друк  и Петр Лучинский?».  Если они, на самом деле, помирились, значит,  эти люди  когда-то  поссорились.  А из-за чего?  И важно ли чтобы об этом стало известно? Статья, комментарии читателей и слушателей свидетельствуют о необходимости освящения подобных  моментов. Очевидец журналист, политолог и  депутат  Валериу Сахэрняну   описывает событие  так:

«Примирение состоялось почти в официальной обстановке и в присутствии множества людей. Событие случилось в четверг, 6 мая, в Византийском зале Дома Румынской Национальной Армии  в Бухаресте. Примечательно, что они протянули друг другу руку и обнялись по-мужски  на торжестве по поводу двадцатилетней годовщины первого Моста  цветов через реку Прут. Примирение двух  крупных идеологических соперников можно считать простым следствием того Цветочного моста, «сооруженного»6 мая 1990 года. Однако этот жест имеет более значительное и глубокое значение.

Интересно, что инициатива примирения исходила от непреклонного, воинствующего, неугомонного румына Мирчи Друка, а не от примирительного, уравновешенного,  расчетливого,  рассудительного  и разумного молдаванина  Петра Лучинского. Хотя оба бессарабцы и оба родились в Румынии (Лучинский  в начале 1940 года, а Друк в конце июля 1941 года), их отношение к матери Родины  была, в прошлом,  диаметрально противоположное и существенно иное в настоящее время.  Впервые Друк и Лучинский  познакомились  в 1957 году, в возрасте 16-17 лет, в кишиневском вузе  и тогда же  их жизненные пути, как и их судьбы, разошлись.

Как  два высоковольтных провода  порванные бурей, две судьбы соприкасаются в коротком замыкании в начале 90-ых: Друк во главе правительства бунтующей  республики, которая стремиться вырваться из имперских объятий, Лучинский  во главе коммунистической партии той же республики, имея прямо противоположную миссию. Хотя всего через год Друк вынужден покинуть руководящий  пост мятежной республики, а Лучинский стремительно достигает вершину партийной коммунистической номенклатуры, парадоксально, победителем является побежденный. Потому что на рельсах проложенных Друком, Республика Молдова провозглашает свою независимость, а партия-государство, на крыше которого пробрался Петр Лучинский,  позорно рушится  и тянет за собой  в историческое небытие  устрашающую империю Террора и Лжи.

После отважной попытки стать президентом Румынии в 1992 году и периода дипломатической практики  в Латинской Америке, Мирча Друк держится вдали от дорог большой политики.  С вершины колоса на глиняных ногах, Петр Лучинский  мягко падает   на почву родной Бессарабии, обильно удобряемую  компостом Интерфронта, отходами аграриев и коммунистов, вперемежку и как попало заблудившихся   демократических христиан. На самые высокие посты, которых  занимал до 2001 года, ему хотелось показаться  мудрым, всезнающим,  уравновешенным и тонким политиком.  И как вы думаете, зачем  нуждался  Лучинский в такой ауре?  Чтобы замедлить процесс, за которого боролся  и пожертвовал себя в политическом плане Мирча Друк и его подобных.  Ведь Петр Лучинский, несмотря на свой авторитет великого мастера манипулирования, не понял, что силой Правды, вырванной из заточения империи Лжи, невозможно манипулировать. И что процесс возврата  к нашему естественному состоянию необратим.

Эту истину понял невозмутимый Мирча Друк, тот которой, из-за своей скромности, воспринят некоторыми  как жалкий и сломленный.  А это совсем неверно.  Мирча Друк  выигрывает по крупному эту большую и опасную историческую гонку. И это, потому что он как усердный сеятель позаботился заблаговременно, в весеннюю пору нашего национального пробуждения, вспахать глубокую борозду, чтобы забросать  семена будущих своих побед.  В этой роли сеятеля и  с позиции  победителя – великодушного и  мудрого человека – протянул руку  своему  противнику. Собственно,  своему  же брату, который заблудился по опасным тропам Бессарабии, оторванной от тела Родины. Победителем должен считаться и Петр Лучинский, принявший  примирение. Ведь усилия Мирчи Друка и тех, которые  воевали против советских оккупантов,  привели Лучинского на поприще демократии, доброй воли, прощения и отпущения грехов. Они не дали Лучинскому превратится  в палача своих братьев по крови и веры.

 Не будем  гадать,  был бы Петр Лучинский в состоянии  помиловать  в свою очередь Мирчу Друка, в ситуации, когда империя продолжила ба свое существование. Лучше осознавать, что Бухарест хорошее место для примирения бессарабцев. Даже для тех, которые  всю жизнь находились на противоположные баррикады. Примирение Мирчи Друка и Петра Лучинского доброе дело, полное смысла  и служит счастливым предзнаменованием для дальнейшего созидания в духе нашего идеала. С одним условием, что над этим примирением поставлена с обеих сторон  печать искренности».

А  вот один из  комментаторов статьи (Autor: mm, mai 10, 2010), бессарабец, судя по стилю и  орфографии,  увидел в другом свете  факт «примирения».

«Вода и масло смешиваются лишь тогда, когда их взбалтывают. Кажется  что в Бухаресте в круговороте мимолетных эмоций и в моменте слабости  и замешательства, те двое протянули друг другу руку.  Но не думаю, что это был  жестом основательного  примирения, так как свет и тьма несовместимы, и между справедливости  и  беззаконием не может быть какой либо связи.  Примирение было бы возможным  только в случае, когда один из них перешел бы в стане другого, при чистосердечном  признании ошибок и сожалением  об их  свершении.  Но так как ничего подобного не произошло, поздороваться за руку остается  обыденным жестом.  Мир ради мира не заключается; он возможен при  выполнении определенных условий. Если объявляешь мир, прежде чем  условия были выполнены, он не приносит ни чести, ни удовлетворения. Наоборот,  рискуешь быть обвиненным  в слабость и непоследовательность. Мне, например,  понравилось бы больше, если Мирча Друк не пошел бы на такой шаг»

Автор этих строк, к сожалению, остается анонимным для меня. Мне бы хотелось познакомиться  с людьми мыслящими таким образом.  Он настоящий прагматик и, видимо, руководствуется классическим принципом «выигрыш – потеря». То есть, из конфликтной ситуации  можно выйти лишь при условии, что одна сторона выигрывает,  а  другая неизбежно  проигрывает. Я не разделяю такой принцип. Тем не менее, он близок к пониманию того, что произошло на самом деле.  Сделанный мною шаг на встречу  не означает примирение.  Причина очень простая -  моральный кодекс униониста Мирчи Друка не содержит «условия» примирения «диких гусей» и «колхозных гусей». В  принципе, я убежден: практически  невозможно и нецелесообразно превратить стаю  «диких гусей»  в ферму  «колхозных гусей». Впрочем, как и наоборот.

«В круговороте мимолетных эмоций»,  мой поступок был, скорее всего, «реакцией» на поведение бухарестских организаторов празднования двадцатилетней годовщины «Цветочного моста на реки Прут». Мне не было известно  заранее  список участников поэтому, и оказался там. Неизлечимая моя доверчивость  подвела и на этот раз. Петра Лучинского пригласил  профессор Виктор Крэчун,  непосредственно, или через третье лицо. Остается  загадкой, за какие заслуги.  И почему в зале торжественного заседания отсутствовали другие, настоящие «проектанты» Цветочного моста. Раз пригласили Лучинского,  то почему не присутствовал и экс президент Румынии, Эмиль Константинеску,  который, в свое время, и неизвестно по какому случаю, наградил Петра Лучинского высшим орденом страны. Может  быть, Лучинский вручил профессору  Крэчун копию  своего рапорта, отправленного из Кишинева  в Москву. Ведь  важно знать,  как  сам   первый секретарь ЦК КПМ   оценивал события, имевших место   шестого мая 1990 года на  границе СССР   с Румынией. 

После пресловутого «примирения» на публику, я намеревался  спросить Петра Лучинского о некоторых моментах из нашего советского  прошлого. Однако, он  срочно  вернулся в Кишинев, не дождавшись окончания программы. Случайно, накануне встречи в Бухаресте,  мне стали известны  некоторые детали  о том, как Петр  Лучинский справил свое семидесятилетие.  Эти «детали»  убедили меня, который раз, что  ни Мирча  Друк,  ни  Петр Лучинский  не подлежат  перевоспитанию. Они запрограммированы совершенно по-разному. Поэтому, с моей стороны,  то «примирение» означало чисто протокольный, дипломатический жест. Мне не стоит ссориться или помириться с Лучинским  еще и потому, что  я  должен учитывать  мнение  Петра Дудника, моего лучшего друга  юности. А он, к величайшему сожалению, рано ушел из жизни. 

Петр Лучинский, после окончания Кишиневского университета, стал первым секретарем  горкома комсомола в городе Бэлць. Мы надолго потеряли друг друга из виду. После аспирантуры в Москве,  в надежде устроится на  работу, я приехал в Кишинев. Здесь я несколько раз услышал от общих знакомых, что бывший коллега хочет меня видеть.  Лучинский был в то время уже первым секретарем ЦК комсомола республики. Мы встретились в его просторном кабинете на четвертом этаже дома правительства, где верхушка комсомольского аппарата занимала боковой отсек. Обменялись обычными восклицаниями. А затем Лучинский снял с полки шкафа увесистую книгу в красном переплете и со смехом протянул ее мне. Я удивился, увидев надпись золотыми буквами «П.К. Лучинский.Избранное». Том  напомнил своим внешним видом незадолго до того изданный сборник речей Брежнева… Насладившись моей растерянностью, хозяин раскрыл книгу, оказавшуюся полой внутри. В этой стилизованной картонной коробке оказались шоколадные конфеты. Такие подарки дарили Лучинскому ко дню рождения.

Спустя некоторое время случилось то, что случилось. Мой однокашник стал секретарем компартии Молдовы по идеологии. Пружиной дальнейшей карьеры было участие в работе XXIV съезда КПСС. С некоторой грустью и недоумением я следил за выступлениями Лучинского на многочисленных встречах и «активах». Бывал он, всегда при большом скоплении народа, и в политехническом институте. Его речи утвердили меня в мысли о том, что борьба брежневистов с хрущевистами вступила в фазу натиска. Петр Кириллович Лучинский изъявил готовность стать идеологом брежневизма и бодюлизма в Молдавии.  И начал он с искоренения «национализма». Это была неблагородная миссия. В вузах запретили преподавание на румынском языке. Закрыли все магазины румынской книги. Помню одно из выступлений Лучинского по поводу «националистических устремлений преподавателей КГУ»: «Товарищ Рошка, в университете, преподает Лафонтена, пользуясь бухарестским изданием его басен». Литературу на румынском языке, поступавшую из Москвы, отправляли в библиотечный коллектор на железнодорожной станции Ревака. Здесь целые бригады потрошителей резали переплеты и живые тела книг. Официальным оправданием этого вандализма было «отсутствие спроса на литературу из Румынии».

После медицинского института, где царил дух  профессора, экс министра  Николае Тестемициану, взялись за прочие вузы. В студенческих общежитиях проводились «идеологические обыски»: проверяли, чем занимаются молодые люди на досуге…

Я написал письмо Лучинскому, просил его принять меня и выслушать. Ответа не последовало. Этот человек сделал свой выбор. Работал он бойко. Лучинский переименовал улицы города, наводнил Кишинев партийно-комсомольской символикой. Говорили о том, что и на «самом наверху» дела его шли неплохо. Он часто ездил в Москву и имел успех во время «неформальных» встреч партийных и комсомольских вождей. Его устраивала карьера Геббельса при Бодюле и политический капитал, сколоченный на идеологическом обеспечении брежневизма в Молдове, на русификации бессарабцев и  антирумынизме.

После 24-го съезда КПСС, хрущевисты полностью потеряли власть. А победители, брежневисты, снова привели в действии сталинские механизмы устрашения, моральной и физической расправы с работниками умственного труда. Во всех союзных республиках представителям  интеллигенции стали  навешивать ярлыки: националисты или сионисты. Пошли потоком постановления. Отряды номенклатурщиков «мобилизовали» людей на претворение в жизнь партийных предначертаний. Были, однако, и директивы, которые не оглашались в СМИ. Постановление Бюро ЦК КПМ от 22 июня 1971 года  о чистках в вузах МССР, было одним из них.

В начале 1991 году,  журналист Леонид Бусуйок писал о   беззакониях 70-90-ых годов приведших  к денационализации школ, культуры, кадров, духа, народа в целом. Он хотел тогда процитировать текст секретного постановления: «О серьезных ошибках и недостатках в работе ректората Кишиневского политехнического института имени С. Лазо в подборе и расстановке кадров». Но, документ не оказался  в архиве.  Причину исчезновения объяснил  журналисту заместитель директора Института социально-политических исследований ЦК КПМ, Эмиль Чобу. «Текст постановления был изъят вместе со стенограммой первым секретарем ЦК КПМ товарищем Петром Лучинским».  Почему, нарушая закон, Лучинский  изъял из архива документ?  

Советская империя представлялась нам наподобие мифического Гериона, символ омерзительного обмана, стражей восьмого круга ада.  КПСС, КГБ, Советская армия были телами этого чудовища, а секретарь ЦК – одной из его голов. ЦК цементировал тройственный союз. Именно он и был настоящим “планетарием” в бессолнечной системе, в которой мы  существовали. Нам было известно тогда, что во все вузы Молдавии КГБ, МВД, ЦК КПМ проводится «большая стирка» по горизонтали и вертикали. Возглавляли кампанию первый секретарь Иван Бодюл, секретарь по идеологии Петр Лучинский и заведующей отделом науки Анна Мельник. Пошли слухи, что какие-то особо заслуженные ветераны,  молдаване, родом из Левобережья, конфиденциально просили земляка Георгия Лавранчука, заместителя председателя КГБ, “посочувствовать хотя бы созданному недавно политехническому институту, не оголять его от национальных кадров». И он якобы сказал им правду: «Попытайтесь попасть на прием к Петру Кирлловичу. КГБ является только поставщиком  требуемой сверху информации. А дальше решает ЦК КПМ».

Однажды, осенью 57-го, однокурсник рассказал мне, по секрету,  о разговоре в стенах  Кишиневского пединститута. Его он невольно услышал, возясь с ватманом и красками в подсобке, фанерной перегородкой отделенной от деканата. Речь шла о Петре Лучинским. Декан истфака Афанасий Репида настойчиво советовал “назначить” его секретарем комсомольского бюро факультета. “Но он, же только первокурсник…” – сомневался преподаватель  Георгий Синица.  “Я же тебе говорил, – нервно   повторял декан. – Это наш  человек. Его брат тоже был секретарем. А теперь будет он. Нам звонили  оттуда”.  Был ли студент Петр Лучинский информатором КГБ? Рассуждения на эту тему непродуктивны. В ту пору наши ровесники охотно становились доносчиками, строя свою карьеру в деканатских кулуарах.

У Петра был особый талант: парень славно копировал кого угодно, особенно, похоже – Николае Чаушеску. Все было отлично, пока в ответ на какую-то просьбу, Лучинский не заметил: «Я ведь пока не первый, подождите…». Злые языки передали эту реплику  первому, и Бодюл взъярился. Что было делать с Лучинским? В арсенале партии был испытанный прием. «Неугодного» кинули на тот участок работы, где было легко проштрафиться, провалив дело. Филолога, историка сделали первым секретарем Кишиневского горкома партии, погрузив в лабиринты производственных планов и строительных программ. Хозяйственная деятельность крупнейшего муниципалитета была для Лучинского тайной за семью печатями.

Дело пахло выговором по партийной линии, и Лучинский изо всех сил заработал плавниками, не желая всплыть брюхом кверху. Его спасла дружба с первым секретарем ЦК ВЛКСМ Тяжельниковым. Так Лучинский уехал из Кишинева в Москву. Пришло время, и его покровитель, пожилой вожак юной смены, побивший все возрастные рекорды пребывания на комсомольском посту, сдал, наконец, вахту. Тяжельников отправился послом в Румынию. Однако – без Лучинского. Почему? Легко догадаться. Для Бухареста его антирумынизм не был секретом. Концерты, которыми «Петенька» расцвечивал подмосковные гулянки, на сей раз сыграли ему дурную славу.

В октябре 89-го, будучи еще в Черновцах,­ я узнал, что делегация  молдавских интеллектуалов собирается в Москву. Они хотели  попросить лично Горбачева о панацее: перевести скорее Петра Лучинского  из  Таджикистана в Молдавию! Сел в ночной поезд  Ивано-Франковск – Одесса и утром был  в Кишиневе. Разыскал лидеров фронта и попросил выслушать мое мнение. «Сейчас октябрь. В феврале  выборы. Пусть коммунисты останутся во главе  со старым руководством. Приезд Лучинского будет для них глотком воздуха. Он сумеет мобилизовать, вдохновлять их. Они выиграют». Махнули  на меня рукой. Поступили по-своему. 

Я расстроился на всю жизнь, поскольку не нашел поддержке даже у Георгия Гимпу.Я  высказал ему свое недоумение в связи с тем, что клич – «Лучинский, мы тебя ждем дома!», стал лозунгом НФМ.  «Георге, речь идет о страшной ошибке», – сказал я, настойчиво напоминая ветерану нашего движения о том, что ни кто иной, как Лучинский в свое время отправил его в лагеря. Дело Гимпу развивалось в тех же хронологических рамках, что и уголовное дело Шолтояну, что и мое собственное «персональное дело». Однако бывший политзаключенный, тогдашний лидер НФМ, был весь во власти обаяния своего придуманного героя. Он, видимо, надеялся на то, что Лучинский сможет реализовать в Молдавии  «прибалтийский вариант». Создать «компартию с человеческим лицом» (это нелепое выражение только-только получило тогда хождение). То были иллюзии переходного периода.

Демократы могли бы иметь своим соперником  на выборах в феврале 1990 года бесперспективного Семена Гроссу. Вместо этого они сыграли роль Красной шапочки, доверившейся волку. В ноябре 1989 года Лучинского встретили в Кишиневе с рушниками и хлебом-солью. За три месяца энергичный лидер поднял цену акций компартии. Наивные фронтисты получили, в ходе предвыборной кампании, целую обойму сильных соперников. Депутаты от КПМ сделали парламент республики таким, каким он стал: одних секретарей райкомов туда вошло 28 человек.

На втором этапе борьбы, в ходе выборов Председателя Президиума Верховного Совета, благодаря тактике некоторых лидеров НФМ на поверхность вновь всплыли партийные номенклатурщики. Альтернатива «Лучинский – Снегур» была мнимой. Я считал Снегура меньшим злом, ибо видел в нем,  лидера проявлявшего склонность к реформам. Тактику этого технократа в отличие от тактики его более гибкого коллеги можно было легко предвидеть. Однако многие интеллектуалы НФМ и тогда отдавали предпочтение номенклатуре.

Лучинский, бесспорно, был незаурядной личностью. Орлом в партийном курятнике. Интеллектуально он возвышался над своим окружением. Его румынский был безупречен. Сангвиник по темпераменту, этот человек отличался общительностью, отсутствием всякой заторможенности, конформизмом. У него хватало ума и такта для того, чтобы всегда оставаться в тени. Созданный имидж интеллигента в партии, Лучинский умел поддерживать его и на расстоянии. Петр Кириллович умело внушил демократам уверенность в том, что он-то и есть тот человек, который сможет реформировать коммунистическую партию.

Став премьер-министром, я первым делом оборвал «вертушку» – внутренний телефон, связывавший ЦК компартии и правительство (впоследствии эта связь была восстановлена Снегуром и просуществовала до путча 1991 года). Лучинский настаивал на встрече, но я не понимал, почему глава правительства должен отдавать предпочтение какой-либо партии.

Это был наш последний разговор. Больше с Петром Лучинским мы не общались. В парламенте этот депутат, по моему мнению, не играл никакой роли. Согласительная комиссия, которую он возглавлял, практически не работала. Этот депутат, производивший впечатление сгустка энергии, так никогда никому и не поведал о том, что же она сделала для разрядки напряженности в Приднестровье. Оказалось, что этот сумасбродный Друк был прав, когда говорил: недостаточно называть себя депутатским клубом «Реалитатя», нужно при этом еще и уметь видеть реальность, уметь выводить составляющую разнонаправленных векторов.

«Партийный крестьянин» Снегур в итоге сумел дать сто очков вперед рафинированному «партийному интеллигенту» Лучинскому, ибо сполна использовал с выгодой для себя возможности НФМ. У Лучинского, впрочем, был и другой шанс. Он мог быть не рядом, а вместе с демократами. Но для этого нужно было провести фронтальную ревизию старых идолов и предать их сожжению. Лучинский же был не в силах оторваться от сталинизма, брежневизма,  бодюлизма, горбачевизма. Я бы не удивился, узнав, что Лучинский присоединился к пресловутым гэкачепистам. Он привык ставить на красное и не мог переделать себя. Он верил в живучесть компартии, этот несостоявшийся  молдавский Бразаускас… или Квашневский.

«Петр Лучинский  с раннего возраста включился  в  процесс советизации Бессарабии. Он усвоил большевистскую идеологию денационализации  и стал одним из  ее ведущих деятелей. Отождествил себя с режимом,  бурно поднимался по иерархической лестнице, и был одним из немногих бессарабцев,  который вначале  90-ых,  проник в высшие эшелоны власти  агонизирующей державы, названной,   не без основания, «империей зла». Его комсомольский порыв советских времен, когда он выступал за интенсификацию борьбы с националистическими  прорумынскими элементами, заменен в последнее время  призывом успокаивать как можно больше процессы национального возрождения, которые, якобы вызывают недовольство других. Громогласная правда о нашей идентичности, по мнению Лучинского, является радикальным проявлением, а дебаты о ликвидации последствий пакта  Сталина и Гитлера от 23 августа 1939 года, стерильны и малопродуктивны». ( Радио «Вочя Бассарабией», 10 мая 2010 г. )

Чтобы быть в состоянии преодолеть в себе кретинизм  совка и партийного лидера, нужно было, в первую очередь, уметь зарабатывать на хлеб другими способами. Увы, на протяжении всей  жизни,  он не трудился  ни оного дня,  по специальности, как  «простой советский человек».  Политиканство  была единственной  прибыльной профессией  Петра Лучинского. И это – все о нем.

В декабре 71-го, Виктория  Усатюк, коллега моей жены, по учебе в ГИТИС, а потом  по работе в драмтеатре имени Пушкина успела предупредить: «Отца арестовали! Провели обыск у Георгия Симинела и у других. Смотри, что у тебя есть…!» Я спешно впихнул в большой кожаный портфель весь «компромат» и, осторожно, покинул общежитие. Решил не сесть  на маршрутный автобус, чтобы  легче наблюдать, нет ли у меня хвоста. Пошел  пешком до  станции Гидигч.  Год назад там, в пригороде Кишинева,  поселилась семья родной тети, вернувшись из  ссылки в Томской области.  Портфель, упакованный в картонную коробку, закопал у них в курятнике. Вскоре я убедился, что правильно поступил. Ретивые следователи из КГБ  могли  запросто использовать  подобные улики для того чтобы преследовать еще добрый десяток патриотов.

Перед отъездом в Москву, в январе 1974, я решил забрать свой «клад». К великому сожалению  сырость испортил все документы. Я осторожно сушил  каждый лист бумаги. Некоторых удалось восстановить, и храню  до сих пор, как  правдивые свидетельства о нашей жизни в советском рае. Они мне дороги: это сама жизнь «потерянного поколения» румын из Бессарабии, Буковины и Транснистрии. Среди таких свидетельств сохранились и «обломки» писем Петра Дудника, мой лучший друг студенческих лет в Кишиневе.  Он писал  мне  вперемешку,  на кириллице и латинице. Кстати, в переписки с родными, с  друзьями и при написании что-либо частного характера, я использовал, исключительно, латинскую графику. 

 

Карагандинская область,

20 октября 1959 г.

Мирча!

Я снова тебя встретил. Но, на этот раз, твой светлый облик был пасмурным. На губах  безразличная улыбка.  А глаза твои, обычно живые глаза, старались скрыть глубочайшую грусть. Таким бледным и мрачным, я никогда тебя не видел,  с момента нашего знакомства. Видимо тебе хотелось показаться веселым, но не смог  меня обмануть. Ты  все старался  шутить, но все это было неестественно. Тогда же стал задевать меня, говоря, что я, как маленький ребенок, претворяюсь сердитым. Ты радовался вроде, что было, с кем поделится, в трудную минуту. Потом помирились. Ты прочел очередное мое сочинение, которое, говорил,  понравилось. И я тебе объяснил, что стихотворение это не для печати, а ты не понял. Кому показывать такое? Отнести в редакции? От слова «редакция» меня знобит. Разве там поймут? Там же скопление одних «талантливых» людей. Современную поэзию, ишь чего захотел! Для нашего поэтического творчества «современность» означает лишь одно: воспевать прелести нашей жизни.  Эх, приехали бы поэты хотя бы на часок сюда в Казахстан!

Мирча! Чтобы ты знал, Есенин также жил и писал во времена советской власти. Да, не забыть, напиши и ты мне стихотворение. Только не «современную», а в твоем  же стиле, как в предыдущих письмах.

Ты говоришь, Марчел, что вырвался из одного болота и попал в другой. В смысле, что переход от истфака КГПИ к филфаку КГИ ничего хорошего не сулит.  И здесь  не найти понимание. Литературный критик Р. Портной разочаровал тебя.  Верю.  Сожалеешь. Знаю. Что  сказать? Что тебе посоветовать? Видишь ли, Мирча, Эминеску также никто не понимал. Шелли вынужден был эмигрировать. Есенин по этой же причине «непонимания» стал пить…

«А Мирча Друг  ходит каждый день по  кишиневскому центральному рынку,  и наблюдает, как торгуются крестьяне. И покупает себе пирожок, чтобы не умирать с голоду.  Потом идет на занятиях. Ему хотелось бы реветь как лев, но   мяукает как кот и виляет хвостом как лис». Это сплетни, и я им не верю. Я  знаю  Друка как серьезного  парня. Эминеску тоже позволял себе иногда шутить.

Мирча, я верю и знаю что ты раб справедливости и постоянной борьбы.  Мне ясно, что многие не хотят тебя понимать.  Меня также не поняли, поэтому считаю что, правда, на твоей стороне.  Но как быть дальше? Приехать тебе сюда, в Казахстан?  Нет, нет, нет! Слышишь, никогда! И не, потому что здесь  плохо, холодно, и что надо вкалывать! Нет! Имей в виду: ты молдаванин и должен бороться у себя на Родине! Продолжить борьбу. Это похабно, с одной стороны, ведь они тебя исключат из университета. Но ты попытайся идти другим путем. Только с одним условием: не менять свои идеи.  И все-таки, не знаю я, Мирча,  поймут ли Они тебя, когда-нибудь! Попытайся, ищи, найди выход!  И пиши. Пиши, так как ты умеешь.

Что касается наших бывших коллег Казаку, Дынга, Лучинский, и  их  плохое мнение о нас, даже не стоит упомянуть.  Ты прав! Я  давно, раньше тебя, их раскусил. Один  – журавль при черном  галстуке, второй – мышонок-мечтатель о славе. А третий, просто человек-животное, с семью хвостами у задницы, которыми виляет,  в поиске авторитета, в пустых аудиториях. Какие люди! Какие существа! 

Тебе хочется, говоришь, подраться с Лучинским! Оставь его, Мирча, разве ты не видишь, что  он, бедный, давно уже мертв. Оставь, и не думай больше о них!

Чем занят Толя  Чокану? Этот, думаю, тебя понимает, хотя.…  Поговори с ним. В других областях он человек отсталый (если я не ошибаюсь), но в культуре умница, и людей понимает.  Интересно, как он теперь, с кем   романы крутит? Знаешь, там, в Молдавии, я сердился на него.  Теперь  он мне дорог. Ведь мы были и с ним друзьями когда-то.

Теперь обо мне: думал снова поступить на испанское отделение. Но раздумал. Твое письмо прогнало мою надежду.  Тем не менее, в феврале, надеюсь прибыть в Молдавии.

О чем тебе еще написать? Около двух недель прожил вместе с девушкой, Маруся, молдаванка. Теперь живем раздельно, но не ссорившихся.  И если захочу, пошлю всех к черту, беру ее в жены и  приезжаю в Молдавию. Что скажешь, было бы дело? 

Здесь в Актау, каждую ночь драки, убийства. А наши  молдаване  все ровно передовики. Молодцы ребята!  Я сам вчера  одного отлупил, знаешь, так, по-румынски. Его отвезли в больницу, а мне дали, слышишь, «строгий выговор». Они подумали, что  я заключенный, здесь 50% населения зэки, а  остальные… молдаване. Одним словом, живем как у Аллаха за пазухой!  Вернуться бы скорее в Молдавию. Там, как ты говоришь, «терзаться, в поисках звезды нашего счастья».

 Сегодня получил открытку из Новосибирска, от Вити Круликовского. Его также прогнали бури судьбы на дикий  восток. Какая жизнь, ах, какая житуха!

Завершаю, Мирча, пиши! Как можно больше, пиши!

С уважением, Петрикэ

P.S. Другой раз не прощу, если мало напишешь и опоздаешь с ответом.  У нас десятого октября пошел первый снег.

 

19 ноября 1959 г.

Мирча, привет  из Актау, от белой горы!

Время летит окрылено. Из  ее подола годы  наши рассыпаются. А годами наша жизнь торопится и гаснет как солнечный луч в закате. И на горизонте вечности все растаивает как сновидение.   Но завтра мы родимся снова.  И как жизнь,  не умираем. Даже если свет наших очей поглощен смертельным мраком, все равно несем с собой отрывок вечности. И так далее… 

Это я, Дудник, так говорю. Стал непосильно оптимистом. Хотя я никогда и не был пессимистом. Как и ты, радуюсь красотой нынешних сказок, восторгаюсь свершениям нашего века и борюсь за мир и …  за деньги.

На праздники Октября  нам не дали зарплату. Поэтому, как и ты, сидели в комнате с Сеней, голодные как два студента. От нашей хозяйки украли квашеной  капусты и сухари. И были такими счастливыми, казалось, что мы на Луне.  Потом хозяин пошел к молодым девчатам.  Мы остались одни с хозяйкой – Раечка  Понятова… Она нам принесла две бутылки белого, сорокаградусной. И все вмести выпили в честь нашей пройденной молодости. Но, потом, мы вспомнили молодость под простынями.  Думаю, ты догадываешься. И вот с того дня Раечка ведет себя с нами как со святыми.  Она кормит нас тайком от мужа и иногда даже просит  чтобы «пощекотать» ее снова. Так мы и живем.

Другие новости: в Актау все «полиционеры» молдаване, абсолютно все. Поэтому мы, молдаване, чувствуем здесь, в Актау, как Петя Лучинский  в институте.  Возникает, скажем, конфликт. Мы говорим: «Слушай, браток, вот того русака, его больше не видать в Актау!» «Будь сделано!»  Но это не особенно важно, поскольку, так или иначе, победителями выходим мы,  потомки Штефана чел Маре. Короче, все боятся  наших молдаван как бомбы. И, знаешь, Мирча, меня  эта  радует.

Что еще тебе сказать? Третий день  сижу дома, так как вывихнул себе ногу. Проходил в полночь через кладбище и упал в яму, выкопанную могильщиками для отшельника или одинокого пьяницы, не знаю, и который, накануне,  отдал   Аллаху душу. Хорошо, что я был изрядно заправлен водкой, а то, ей-богу,  мог бы наложить в свои рабочие кальсоны.

Мирча, скажу тебе честно, я немножко рассердился на тебя, пишешь мне скупо, как подачку калеке. Может быть, воспринимаешь меня как Недоросль? Признайся! Поэтому и решил изложить  в этом письме  глупости и только глупости.  Не знаю, может быть, такие вещи тебя интересует, и тебе охота посмеяться.  Мне, однако, здесь редко бывает до смеха.

Ей, вы, чуете, хватит кичиться тем, что вы европейцы. Стану и  я когда-нибудь не азиатом!

Я мечтаю, по-детски, о приключениях. Вижу себя в Дели и в Сингапуре, в Магадане и на Тихом океане.  Думаю, однако, что и это всего лишь иллюзии… больные. У меня друг одессит, Толя Омелюта, увидевшего весь мир вдоль и поперек: Сингапур, Венеция, Александрия, повсюду побывал. Он мне рассказывал, и было так интересно, что решил:  не умру, пока не увижу Сингапур. Я уверен, когда-нибудь побываю там. И пошли все они на фиг, ведь все равно, в конце концов, черви приютятся в наших мозгах.

Новость. Только не распространяйся. У нас, в городе Актау, до 52-го находилась в тюрьме Русланова.  Более детально потом. В заключении, прошу, напиши  мне подробнее обо всех.  Расскажи  мне и о «восстании  ультраглупых» в Молдавии.

С уважением,

Петру Дудник,

Континент Азия

10 марта 1960 г.

Привет из Карагандинской области!

Удачи и здоровья всем! Если человек здоров, все остальное наладится.

Марчел! Я получил твое письмо. Одно разочарование. После стольких посланий наполненных оптимизмом  и самоуверенности, я снова в растерянности. Не пойму, что случилось и чем я могу тебя помочь? Как тебя помочь, когда ты сам намного сильнее меня, со всех точек зрения.  Естественно, ты в силах выйти на поверхности из любой ситуации и без поддержки таких людей как я.  Тем не менее, позволь мне изложить свои, возможно слепые взгляды, относительно тех проблем, которые  вот уже столько времени нас беспокоят.  И меня, и тебя.

В каждой шутке, Мирча,  есть  доля правды и в каждой  беде,   есть капля  счастья.

Так значит, они тебя вызвали и заявили коротко и ясно: «Помалкивай, иначе выкинем!»

Хорошо! Молчи, Друг! А как найти успокоение? Совместно с настоящими друзьями.  Одиноким, не станешь большой воды, ты ведь лишь капля. Неужели, Мирча, до сих пор ты не понял, что напрасно терзаешься в поисках мира и правды. Теперь ничего не предпринимай. Молчи и штудируй. Почитай Шиллера.  Нет, лучше не надо, станешь более пессимистичен. И откуда же такой пессимизм у тебя?  Вспомни, Николай Островский боролся за жизнь  в другие обстоятельства, более трудные.  И Николай Костенко сказал – «не проливай слезы, раз ты мужчина!»

11. III. 1960. Я понял, что пессимизм  это вредно для нас. Быть пессимистом в наше время – банальность … исключительная.

Мне создается, Мирча, что у меня друг, который помогаем мне и заботится обо мне. Кроме того, я тебя уважаю за то, что ты любишь свой род, свой молдавский народ. Родину свою любишь.  Ведь многие люди безразличны по отношения к подобным ценностям. Никакой национальной гордости у них нет.  Эти люди не принадлежат Человечеству.  Не могу даже вообразить, что некоторые,  твои друзья,  так и не поняли,  в чем заключается твой поиск. Какова твоя любовь.

А теперь Мирча, я выражу свое мнение: мы не должны   огульно игнорировать русских. Ведь сами американцы, французы и другие народы мира, и румыны тоже, вынуждены признать, что русские герои дня и Века. Поэтому мы больше других должны гордиться всеми успехами. При этом следует отличать «русского народа»  от вредных, грубых русских.

 Я знаю, что пробуждает  в тебя  такой яростный протест.  Никто не может быть довольным, когда в родной дом приходит чужой, чтобы «властвовать над твоими детьми». Да, против такого рода пришельцев мы должны бороться.  Плюнуть им в глаза надо.  Кода слышишь, как они проклинают молдаван, обзывая их различными эпитетами – тупые, отсталые, цыгане, хочется не только плюнуть, но и что-то  более существенно.

Но ведь эти не настоящие русские. Они всего лишь особи, умеющие как-то говорить на языке русского народа. Надеюсь, теперь ты меня понял.

Другой аспект. Мы не должны прикрывать и некоторых наших молдаван. Примеры сколько хочешь, прямо здесь в нашем городе Актау. Половина наших баб  е…тся  под всеми заборами со всеми кобелями: русские, чеченцы, литовцы.  Как ты смотришь на такое явление?  Что сказать тогда русским о наших женщинах? На тебе, случаи, которые только в сказках бывают. Они  детей продают. Мирча, ты понимаешь, что это значит – «детей продают». Продает собственного ребенка, брат мой, не то, что  продавать, как ты говоришь,  «свою нацию».

Жена гуляла на всю катушку. Муж, Данилеску, не выдержал позора и выбросился под колесами поезда. Она не захотела взять его домой и похоронить: «Зачем это мне? Нет у меня денег. В чем моя вина, что собака бросилась под поезд?». Другой молдаванин, друг несчастного,  похоронил его. Остался ребенок без отца. Сирота.

Через две недели в Актау пошел слух: Нина Данилеску  продает своего мальчика. Приходят русская семья, он и она:

- Даешь его нам за 900?

- Нет, я хочу тысячу.

- Тысячу? Даем тебе тысячу.

И это, Мирча, третий случай  в округе. Еще раз тебя спрашиваю, брат мой, что сказать про  молдаван, окружающим  нас людям. Потому что только среди молдаван происходит подобное.  А сколько еще аргументов и фактов я мог бы тебе преподнести! 

Так оно, Мирча, из Кишинева не очень-то видно,  что творится в мире,  а мир та наполнен молдаванами. И многие из них, как и в случае с  плохими русскими,  не являются составной части своего народа. Они просто  молдавские особи. Владеют каким-то  искалеченным  родным языком, и безвозвратно  исчезнут  в волнах русского  море…

Обо мне, что тебе рассказать, Марчел? Не хотелось тебя расстроить, но скажу, что болен я. Какой-то тяжелый недуг. Завтра надо ехать в Караганду в областную больницу.  И там и останусь, наверное, дней на десять.

Сожалею  очень, что…  Лучше помолчу. Все у меня болит, но я научился терпеть. Избавь Аллах, отдать концы здесь, в этих степях! Никто тебя не похоронит, ей-богу!

Ладно, домой вернусь все равно. Выйду из больницы, поработаю  дней десять, и приеду.  Надоело и мне этот цемент.  Напиши, в какие края тебя разыскать, где ты сейчас обитаешь?  Я бы сегодня же вернулся, но мне стыдно явиться перед отцом голыми руками.  Хотя бы костюмчик ему купить, рублей на 150…

О себе не забочусь, не важно. Мне нужна духовная жизнь, не только одеваться и кушать.  Я глупый, чокнутый? Пусть так.  Однако, я всех посылаю по дальше. Ведь у меня никого нет кроме самого себя, мать да отец, Марчел Друг  и Михай Плэешу.

Мирча, когда мы были в институте, я тебе не особенно доверял.  Теперь вижу, что я ошибся.  Никто, даже отец, не отвечал во время на мои письма, один ты, Мирча Друг. Скажи мне, какие книги ты хотел бы прочитать, которые в Кишиневе отсутствуют? Я намерен проехать через Москву, побыть там два три дня, и поищу  в книжных магазинах.  Добро? Если есть   другие пожелания, скажи, и я сделаю все, что в моих силах.

Прошу тебя, если сможешь, вышли следующим письмом, «Ноктюрн», мой бред, напечатанный недавно  в « Тинеримя  Молдовей».

Все у меня болит, Мирча. Пишу уже из больницы. Болит, но молдаванин не сдается.  Чистосердечный привет тебе от Сени Плэмэдялэ.  Приеду домой и раскрою тебе все его тайны.  Он мне позволяет.  Его не увидишь в Молдавии, по крайней мере, лет шесть.

11. III.1960

Навестила меня  в больнице девушка из Караганды. Таня Симакова – студентка мединститута.  Узнала, что я заболел, и  пришла повидаться. Вроде  легче стало …. 

С уважением,

 Петру Дудник

 

В 1963 году, я познакомился  в Москве с Александром  Шолтояну – студент МГИМО. Позже, в Кишиневе, на свадьбе, будущий кинорежиссер и сценарист Валериу Гажиу, представил меня семьи  невесты,  ее отцу – Александру Усатюк-Булгэр.  Оба Александра своеобразные, интереснейшие личности. Последовали отдельные, не планируемые встречи. В итоге, я очутился в рядах подпольного  движения. Факт, наложивший пожизненный отпечаток на моем поведении. Впоследствии, каждый миг моего существования был аргументом моей пережитой, а не преподанной истины.

Старики в селе, где я вырос, всегда подчеркивали разницу.  До прихода румын, в Бессарабии   были «русские». А после их ухода, к нам  пришли  «советские». Разным было и отношение к носителям этих ценностей. Когда мальчишками  лезли через   забор за грушами, соседка наша,  тетя Мэриоара, проклинала нас непонятным, страшным словом – «Ей, вы, большевики! Чтоб гром небесный вас поразил!». Первый председатель колхоза был не русским, а советским.  И говорил этот сибиряк на «советском языке», который, с его приходом, стал «государственным» в  Почумбэуць. «Русскими» для моего деда остались люди, с которыми он общался до 1917 года.

Феноменология советской действительности и литературный образ «Мартин Иден», общение с депортированными немцами, чеченцами, бывшими политзаключенными и работа в «Интуристе» оставили след в  моем поведении.  Так, поэтапно,  наступало прозрение, формировалась личность. Я понял кто мы такие «молдаване». Какая нам участь уготовано. И поклялся остаться румыном. Говорить по-румынски. Искоренить, доступными средствами, шипение «освободителей»: «Говори по-человечески, царан!» А в Ленинграде понял, раз и навсегда: я  «антисоветский человек».  Но, ни в коем случае,  русофоб.