II. VAE VICTIS!

By   April 27, 2013


 Горенам,  «освобожденным»!

 

                                                 

 

 «В двадцатом веке европейские страны

 

 

испытали на себе два мощных тоталитарных режима,

 

 

нацистский и сталинский, которые несли с собой геноцид,

 

 

нарушения прав и свобод человека, военные преступления

 

 

и преступления против человечества.

 

 

По инициативе Европейского парламента, 23 августа, т.е. день подписания

 

 

70 лет назад пакта «Риббентроп – Молотов»,

 

 

объявлен общеевропейским днем памяти жертв сталинизма и нацизма

 

 

во имя сохранения памяти о жертвах массовых депортаций и казней».

 

 

 

 

 

Вильнюсская декларация

 

 

 Парламентской Ассамблеи ОБСЕ и

 

 

Резолюции восемнадцатой ежегодной сессии,

 

Вильнюс,  29 июня – 3 июля 2009 года

 

 

Нашествие     
Запретная тема
Кулаки
Колхоз
Prima lux

 
 
 Нашествие

 

«Указ и.о. президента Михая Гимпу

 

 

о назначении 28 июня Днем советской оккупации

 

 

«никакой не скандальный»… 

 

 

28 июня можно взять за точку отсчета.

 

 

Можно взять 29 июня. Можно взять 30, можно 1 июля.

 

 

Я не понимаю, как конституционный суд

 

 

может отменить факт оккупации Бессарабии? …

 

 

И вообще, если Латвия, Эстония, Литва, Венгрия, Польша

 

 

 обозначат дни оккупации, целый год у нас будет расписан.

 

 

 И все правильно – оккупировали. Надо отвечать»

 

 

 

 

 

Валерия Новодворская,

 

 

российский политический деятель, журналист:

 

 

«В Молдове идет восстановление исторической истины»,

 

в интервью «Эхо Москвы», 09.07. 2010.

 

 



 

У меня  осознанная нелюбовь ко всему «вчерашнему». И все же я займусь, «назло своим  врагам»,  поиском  достоверной  «дескриптивной модели»  пройденного нами пути. Меня всегда возмущало стремление представить схватку завоевателей и завоеванных на  земле Бессарабии и северной части Буковины как брак по любви, освященный хлебом-солью. Наше поколение – поколение свидетелей – знает: этого не было.  «Vin ruşii!» («Русские идут!») – звучало как – «Землетрясение!».  Это и стало катаклизмом длиною в полвека. Победители и освободители регламентировали наше поведение  под дулом пистолета. И наше естественное право -  помнить  то,  что помнится.


 Я обращаюсь к прошлому, чтобы сказать: человек не в силах избегать психического конфликта, порожденный необходимости выбора между свободой и несвободой. И, ничто не освобождает его от ответственности. Ни вынужденный конформизм по отношению к обычаям среды, ни приказ сверху, ни собственные слабости и заблуждения. Воспоминать «мертвые вчерашние дни» меня побуждает и врожденное чувство справедливости. «Освободители» утверждалась в Бессарабии и на Буковине путем микро-революций и психозом постоянной опасности. «Красное колесо»  для нас означает, прежде всего, жестокая денационализация (1940 – 1953 гг.) и мягкая денационализация (1954 – 1991 гг.).

Вспомним обращение советского командования  к местному населению: « … пришел великий час вашего освобождения  из-под  ига румынских бояр, помещиков, капиталистов и сигуранцы».
Что означает «великий час»  «освобождения»?

Это аннексия Советской империей одиннадцати уездов: Бэлць и Сорока, Орхей и Тигина, Лэпушна и Кахул, Исмаил и Четатя Албэ, Хотин и Чернэуць, Сторожинец и регион Герца. Почти два миллиона эвакуированных людей. Беженцами стали самые уязвимые румыны:  политические деятели, предприниматели и зажиточные крестьяне, люди искусства, науки и культуры, юристы и врачи, преподаватели и офицеры  и весь административный аппарат. Они подлежали уничтожению «освободителями» в первую очередь. Но и вглубь Румынии их достигала рука НКВД. Осенью 1944 года, советские компетентные органы стали насильно «репатриировать»  бессарабцев и буковинцев. Из 62 000 пойманных беженцев, большую часть, прямым ходом, были высланы в Сибирь и Среднюю Азию. Около 200 из них не выдержали испытания судьбы и покончили собой.

Историки и социологи, юристы, психологи и  экономисты! Ваш профессиональный и моральный долг: исследовать абсолютно все аспекты денационализации румын Бессарабии, Транснистрии и Северной Буковины, на базе архивных документов. Каждая категория пострадавших, заслуживает отдельные тома и монографии:
Это беженцы (1940 г., 1944 г., 1992 г.)
Это депортированные (1941 г., 1949 г., 1951 г.).
 Это жертвы тотальной мобилизации (1944 г.)
Это жертвы провоцированного голода (1946-1947 гг.).
 Это жертвы раскулачивания и коллективизации (1949-1951гг.),
Это  жертвы советской психиатрии (1965-1985 гг.)
Это (дай Бог последние!) жертвы сепаратистов Тирасполя и Комрата (после 1989г.). Особый интерес представляло бы монография, отражающая специфический вид денационализации: матримониальная инвазия.
 
Вначале 1944, в обозе наступающей Красной Армии  шла новая молдавская советская администрация. Одновременно, на территории Бессарабии была введена  грозная 25-я дивизия НКВД. Она начала «зачистки», сопровождая их грабежами, насилием, избиением, арестами и расстрелами. «Силовики», чувствуя полную безнаказанность, бесчинствовали. От военных не отставали и гражданские ведомства «освободителей». Во всех уголках империи  стали рекрутировать колонистов. Их заманивали руководящими должностями и различного рода  льгот. Им льстила также роль «освободителей» и «ценных специалистов».

Особую категорию «освободителей» составляли отставные военные. У них не было никаких ограничений с пропиской. Им разрешали поселиться по вкусу, получали квартиры, участки для построения особняков. Как правило, они выбирали для ПМЖ  большие города – Кишинев, Черновцы, Бельцы, Бендеры, а также райцентра и  поселки на берегах Днестра и Дуная. Бессарабия,  названная при царизме «Российской Швейцарии», стала для советских колонистов «солнечной и цветущей Молдавии». МССР достигла самого высокого уровня по плотности населения – 130 жителей на  квадратный километр. И, конечно, лучшие в Союзе результаты в деле «интернационального воспитания» и формирования «нового советского человека».

Кроме большевистской номенклатуры и военных, старинные румынские земли подверглись нашествию различного рода мигрантов. Будущие колонисты у себя, в родные края, в глубинке империи, не имели ни образования, ни профессионализма, скудно питались, и жили в кошмарных условиях.


  «… Множество людей обитало в землянках и жалких хибарках и употребляло в пищу то, что в нормальных условиях никак не считается съедобным. Нигде прежде не наблюдалось подобного расползания бедствия. Голодало около ста миллионов по всей территории СССР. Люди бросали имущество, покидали дома, искали спасения в других местах. Распространялись эпидемии дистрофии и тифа…  Естественным следствием голода, миграций, поголовной бедности было нищенство, которое невиданных прежде размеров. В голодные годы, по самым приблизительным  подсчетам, число нищих достигло 2-3 миллионов человек. За 1946- 1953 годы деревню покинули десять миллионов человек, наиболее активных и трудоспособных». http://5ka.com.ua/33/34615/l.html

 

 


Среди мигрантов были и просто перекати-поле,  уголовники, выпущенные из зауральских тюрем,  тысячи проституток и бродяг, алкоголиков  и разного класса мошенников. Эти люди воспринимали, как манну небесную возможность приехать в «освобожденные края», на западе империи, где их таланты и развернулись. А сегодня их потомки  не упускают случая афишировать свою невероятную надменность, требуя  признательности за «освобождение»,  и от нового поколения бессарабцев и буковинцев.

Нам постоянно внушают: при Сталине нравы были чище, коррупции не было, а чиновников держал в узде страх перед начальством. Так ли это на самом деле? Факты – упрямая вещь. Во времена «сталинской железной дисциплины», были  и казнокрадство, и воровство, и адюльтер, и педофилия, и теневая экономика. Архивы хранят сведения о первых деяний новых властей в «освобожденной» Бессарабии: крупные хищения продовольствия, спекуляция, подпольные публичные дома для партработников. Руслан Шевченко (www.baza.md), Джордже Мырзенко (www.union.md) и другие  исследователи архивных документов опубликовали массу материалов на эту тему. Правда, у меня иногда  возникают сомнения: какова  мотивация авторов  цитируемых служебных записок, докладных, рапортов и анонимных писем? Доносы, клевета или реальные факты? Тем не менее, они  позволяет почувствовать атмосферу в Бессарабии и на Буковине, в первый период после «освобождения».

     Работники уездного и городского комитетов партии беспрепятственно воровали. Бельцкий уездный комитет партии наладил подсобное хозяйство, а продукцию сбывал, по завышенным ценам, через своих людей на рынке. Доход присвоил уездное начальство. Так, заведующий отделом пропаганды  горкома  Большаков взял себе в виде зарплаты за 7 месяцев 26 000 рублей, но работать и не думал. Инструктор уездного комитета  партии Тимощенко самочинно зашел в магазин, забрал с собой два понравившихся ему ковра, ничего не заплатив. Жена второго секретаря уездного комитета партии  Голощапова от безделья принялась торговать макухой на рынке.
           Председатель Сынжерейского райпотребсоюза Бельцкого уезда – Колотюк, в конце 1944 года, возглавил группу расхитителей.  Они украли 5 тонн соли и других продуктов на 535 000 рублей. Однако сведений о его наказании нет.
         Первый секретарь Липканского райкома Антонов, распорядился раздать партработникам собранные крестьянами для продажи 9 тонн хлеба. За что был всего лишь снят с работы и исключен из партии! Судьба хлеба неизвестна.
          Председатель Бравичского райисполкома, Степан Каменный, обеспечил себя новой мебелью и одеждой, организовал подсобное хозяйство и торговлю на рынке. Он так увлекся, что перестал бывать на работе, не забывая при этом являться за зарплатой. Вскоре Каменный приспособил «полуторку» исполкома под «маршрутное такси». Проезд сделал платным, причем сдирал втридорога, а машину забивал людьми в таких количествах, что однажды она развалилась.
          Первый секретарь Кишиневского райкома КПМ (Б) – Иван Бодюл изрядно потрудился, чтобы  перевести своего друга Степанова, председателя колхоза в селе Рэзень, на аналогичную должность, под Кишиневом. И это с большим скандалом, при сопротивлении общего собрания колхозников. После чего он постоянно и бесплатно снабжал свою семью и родственников в колхозе села Кожушна. На праздник 8-го марта, шофер  Алексей погрузил бочку лучшего вина «для Бодюла» – первый крупный взнос нового   председателя. 
           В колхозе имени Котовского села Дурлешть обнаружили  хищение в 50 000 рублей. Бодюл, получив материалы контрольной комиссии, спрятал их в долгий ящик. Последовала избитая процедура: получение из колхоза, по символическим ценам, мяса, масло другие сельхоз продукты. 
На госпредприятии индпошива первый секретарь сшил себе модное пальто и костюм, но в кассу  деньги внес  Гельт,  директор предприятия.  Бодюл так и не вернул  ему этот долг. 
           Заведующий  отделом райкома Бойко осмелился  выступить на пленуме с критическим замечанием относительно кадровой политики.  Его освобождают от работы, отправляют в село, а   кишиневскую квартиру распределяют родственникам Бодюла. В райкоме текучесть кадров возрастает.  Люди уходят по собственному  желанию, либо их  безжалостно увольняет  первый секретарь райкома.  Взамен  Гончаренко, муж сестры Бодюла, «лодырь  и пьяница», назначается начальником торгового отдела. А родной брат назначается инструктором-бухгалтером сельскохозяйственного отдела. На ответственные посты устраиваются и приятели Бодюла – Миналати и Саунен. Люди случайные, без образования и малоспособные. Вскоре вмешались вышестоящие органы партийной иерархии и самозванцев уволили.
           Нашлись, однако,  и смелые люди, директора предприятий, которым надоело снабжать бесплатно партийного шефа. Бодюл, чтобы проучить бунтарей, уволил их с работы. За год он выгнал девять председателей колхозов. Среди них:  Колпашиков, Терещенко, Швец, Бобренко, Склямин, Зуев и другие. Будущий хозяин Молдавии, продолжая в том же духе, неожиданно попался в колхозе имени «Молотова». Бодюл затоварился, как всегда, и прихватил и свинью, весом более ста килограмм.  При этом заплатил всего три рубля.  Слухи  распространились  по всей  Молдавии, и дошли до Москвы.
           Но, первого секретаря Кишиневского райкома Ивана Бодюла  не освободили  от занимаемой должности, потому что он «украл свинью в колхозе». Нет, поставили более приличный диагноз – «за нарушение устава партии». Дали  ему и строгий выговор и  обязали заплатить колхозу  полную стоимость  свиньи.  За остальных животных, исчезнувших с  фермы колхоза, – две лошади, две коровы, четыре овца, три свиньи и более тысячу птиц  - заплатили ответственные работники колхоза. После снятия с партийной должности, Бодюла назначают  директором   Молдавского республиканского Дома агронома.

Архивы хранят и сведения о  многочисленных скандалах  в  органах  новой власти,  где  процветала   «свободная любовь».


          В Тараклийском районе, после войны, пользовался популярностью подпольный публичный дом для партработников, ими же и организованный. В Бельцком уезде, второй секретарь Сынжерейского райкома комсомола Размотнева, имея десятки любовников, заразила сифилисом двух уполномоченных райотдела НКГБ. Секретарь Бельцкого укома Н. Корнеев, не разведясь с первой женой, вступил во второй брак с инструктором того же укома Кискиной. Второй секретарь Бриченского РК Сальников был снят с работы за «половую  распущенность» и отозван из района.
           Некий Вартоломеев, старший пионервожатый Сэрата-Галбенского детского дома в Хынчешть, оказался педофилом. В детдоме царили ужасающая грязь и хаос, дети были грязными и неухоженными. Удовлетворяя свои садистские наклонности, Вартоломеев зверски избивал малышей за пустячные провинности, а девочки жили как рабыни в гареме падишаха. Секретарь райкома комсомола Ведрашко, узнав о происходящем, поощрил друга, послав на курсы пионервожатых. И даже посоветовал взять с собой туда одну из девочек. Когда о случившемся узнали в ЦК КП (б) М, Вартоломеев был арестован и привлечен к уголовной ответственности за изнасилование.
           Степан Каменный, председатель Бравичского райисполкома, «положил глаз» на принадлежавшую исполкому «полуторку» и разъезжал на ней по району, охотясь на дам. Завидев понравившуюся крестьянку, Каменный подзывал ее, и после краткой беседы, настоятельно требовал секса,… Что он обещал – неизвестно, но отказов не было. Дамы много болтали о «прелести» интимного общения с  большим начальником.
         Макарий Радул – нарком просвещения, Онуфрий Андрус и Полина Губская – его заместители и Андрейчук, начальница спецчасти наркомата, создали знаменитое тайное общество «ВиЗ» – «Выпить и закусить».  Андрусу было  35 лет, Губской – 22 года.  В «тайное общество ВИЗ»  ступали все новые работники наркомата. Чтобы оповестить коллег об очередной пьянке, Андрус давал указания секретарше печатать приказы. Нарком Радул обо всем знал и сам иногда принимал участие в разгульных вечеринках, всегда завершавшихся дикими сексуальными оргиями. Его заместители присваивали большую часть получаемых наркоматом ордеров на промышленные и продовольственные товары, а  также бесхозное имущество, в том числе одежду и мебель. Не гнушались мародеры имуществом церкви.
          Так продолжалось несколько месяцев – пока не «стукнули» доброжелатели из наркомата, завидовавшие «сладкой жизни» коллег. Однако страшных кар не последовало. В ноябре 1944 года нарком Радул был переведен на пост замнаркома. Впоследствии его ждал фантастический взлет в Бюро ЦК КП (б) М (1947 год), и даже прыжок в кресло секретаря ЦК КП (б) М по агитации и пропаганде (1949 год). Позже Радул занимал руководящие посты в институте экономики, а в 1965-1971 годах был первым заведующим отделом географии АН МССР. На этом посту и умер в 1971 году.
             Заместитель Радула –  Андрус, пользовавшийся репутацией заядлого бабника, сменил после 1944 года много ответственных постов.  И смерть его оказалась столь же потрясшим всех событием, как и биография в целом. В 1959 году он внезапно покончил с собой, выбросившись из окна. Андрус оставил записку, в которой объяснял самоубийство травлей коллег.
             Пережила всю троицу самая молодая – Полина Губская. Прославившаяся необыкновенной красотой молодая женщина не пострадала при перетряске наркомата. Она работала заведующей отделом, а потом и секретарем кишиневского горкома партии. Преподавала на кафедре педагогики Молдавского Госуниверситета, а в 1967-1977 годах заведовала ею. Выйдя замуж, под фамилией мужа в 1971 и 1974 годах опубликовала «Очерки истории КГУ». Вначале 1990-х, Полина уволилась из университета и уехала в Москву, где живет, и по сей день». www.bsza.md


«Многочисленные комиссии из Москвы,- отмечает Руслан Шевченко,- с ужасом называли Молдавию  «мелкобуржуазной республикой» и не могли понять, что происходит. В документах тех времен нашла отражение ожесточенная борьба с «частнособственническими инстинктами» людей, которые были по происхождению рабочими или крестьянами». (www.baza.md) Заключение уважаемого историка  звучит  как ирония. Причем тут мелкая или крупная буржуазия, рабоче-крестьянское происхождение или инстинкты частной собственности? Разве можно забыть, что уже на протяжении двух столетий для бессарабцев свет идет  только с Востока? Разве не  Москва послала нам Брежнева?


Леонида Ильича  вытащил наверх Никита Сергеевич. Он сделал его секретарем молдавского ЦК. На XIX съезде партии, осенью 52-го, Брежнев, как руководитель молдавских коммунистов, был избран в состав ЦК КПСС. Во время съезда Иосиф Виссарионович впервые увидел Леонида Ильича. Старый диктатор обратил внимание на крупного и хорошо одетого 46-летнего Брежнева. Сталину сказали, что это партийный руководитель Молдавской ССР. «Какой красивый молдаванин», – произнес Сталин. Леонид Ильич Брежнев  любил  женщин и автомобили, хоккей и застолье. Его «служебные романы» в Кишиневе стали фольклором. Вот несколько примеров.

          «Ходят слухи о раннем увлечении женатого Брежнева в Молдавии некоей Клавой и о том, что именно от Брежнева Клава родила дочку. «Когда Клава забеременела, ситуация вышла неприятная — в то время с этим было очень строго. И Брежнев срочно выдал ее замуж за своего коллегу Ивана Бодюла. Брежнев в Молдавии проработал года два, а потом перевелся в Москву. Когда пошел наверх, позаботился о судьбе Клавиного мужа — Иван Бодюл стал секретарем ЦК Молдавии, — рассказал нам все тот же политик. — Когда Брежнев однажды приехал в Молдавию на парад — шел 72-й год, — Клава на трибуне встала рядом с Брежневым в наглую, вроде — чего скрываться-то. Все ошалели — на трибуне вдруг стоит жена первого секретаря и так вольно ведет себя с Генеральным! Злые языки говорили, что дочка Клавы Света внешне похожа на Брежнева, разлет бровей такой же…», — рассказал «Комсомолке» один ныне известный политик, попросивший его не называть». Colonel — 28.01.2013 16:00; www.kp.ru/daily/23362/32163/

           «Брежнев и Бодюл любили одну женщину, и покойный Иван Иваныч даже взял в жёны беременную секретаршу Брежнева, спасая его карьеру. Ведь его первая дочка от Брежнева, она и похожа на него. И как видишь Брежнев больше всех республик любил Молдавию. И поэтому Бодюл не знал отказа ни в одной своей просьбе и создал за 20 лет своего правления процветающую страну с отличным образованием, промышленностью и медициной. В 1979-89 годах в Молдавии была самая низкая детская смертность в мире!!! Если посмотреть на все школы в селах, ДК и проч. объекты, то почти все они построены при Иван Иваныче. Это он надавил на Брежнева и в 70-х годах молдавский коньяк и вино стали лучшими винами в СССР, потеснив грузинскую и армянскую мафии. Это при нем Молдавия зарабатывала винами и экспортом промышленности своих заводов более 5 млрд. долларов теми долларами. Это при нем был такой дешевый свет, что порой забывали его платить». Спартак — 28.01.2013 12:32

             «Брежнев и Бодюл любили одну женщину, и покойный Иван Иваныч даже взял в жёны беременную секретаршу Брежнева, спасая его карьеру. Напоминает историю с женитьбой дочери Стефана Великого на сыне Ивана Грозного… хотя Стефан и Иван жили в разные эпохи, но для полумных это принципиального значения не имеет! Брежнев приехал в Молдавию в 1950 году, Наталья Бодюл родилась 14 июля 1949 г. в Кишиневе. И. И. Бодюл женат был только один раз!» Мефистофель — 28.01.2013 13:15

            «Не будем сейчас трогать прошлое, это не нужно. Но и кидаться, Мефистофель, словечкам и «полоумии» не надо, раз темой не владеешь! Секретарша Брежнева, его военная подруга, была беременной, когда Брежнев смог отослать ее в Молдавию, где ее взял в жены Иван Иваныч, который ее любил. По приезду Брежнева в 50-м году, она снова стала его секретаршей и карьера Иван Иваныча пошла в гору, и, слава Богу. На благо всем. Просто Бодюл спас карьеру Брежнева, который был женат на племяннице Льва Мехлиса. Манера у вас слова кидать не в тему!». Спартак — 28.01.2013 17:03

 «Леонид Брежнев был большим бабником. Имея интимные отношения с женщиной, он старался продвигать по службе ее мужа. Среди его увлечений того периода была и жена Ивана Бодюла, который впоследствии станет первым секретарем КПМ.  Бодюл был сводником по отношению к собственной супруге.
Красота  жены сыграло решающую роль в его карьере». Леонид Мельчин,  русский публицист и писатель, автор   книги «Брежнев».  

Для «диких гусей»,  однако, «Молдавский Декамерон» не так  уж интересен.  Более важны  совсем другие факты прошлого: с именем первого секретаря (1950—1952гг.) связано депортация и насильственная коллективизация бессарабских крестьян. Благодаря такому  достойному  представителю «освободителей» десятки тысяч бессарабцев  оказались в лагерях. В конце 1949 года Кремль решил провести обширную облаву-депортацию «враждебных и социально чуждых элементов». Разрешение на  операцию давал лично первый секретарь КПМ  Леонид Ильич Брежнев, будущий Генеральный секретарь КПСС. В докладе Круглова Сталину, от 17 февраля 1950 года, указано число насильственно высланных на «вечное поселение молдаван» – 94 792 человека.  Если учесть процент смертности при переезде, в принципе, аналогичном всем прочим переездам-депортациям, предполагаемое количество депортированных из Молдавии составляет 120 000 человек, то есть 10%  от всего населения Молдавской ССР.

Дезорганизация и деморализация. Невыносимые условия жизни. Сильнейшее отчаяние, готовое выплеснуться на любого, указанного сверху, «врага». Все это было необходимо для того, чтобы воспитать в «освобожденных» дух азиатского рабства. Заставить  всех безропотно таскать каменные блоки в основание пирамиды советского строя. Акты грубой агрессии вызывали сопротивление. Цепная реакция насилия подкреплялась демагогической фразеологией. Вперед к светлому будущему! На весах новой морали жизнь человеческая весила не больше, чем жизнь домашней скотины.

«Освободители» не могли дать нам, бессарабским и буковинским  румынам, как и любому  покоренному народу, новых знаний и навыков. Они не могли вытравить из нашего сознания восприятие навязанного «советского образа жизни» как  абсурдного. Обуреваемые жаждой переустройства, большевики насильно лишали людей собственной истории. Собственной идентичности, традиций и обычаев. Они  буквально выворачивали нас и  наше бытие наизнанку. Красные миссионеры взорвали жизнь динамитом «новой веры». И эта «вера» была тем единственным, что они принесли с собой.

В нашем селе крайне редко пользовались русским языком и это  только для общения с «пришлыми начальниками». До четырнадцати лет я русским  владел слабовато. Вспоминая детство, с трудом подбираю русские эквиваленты тем понятиям, которых нет в чужом языке. Эта была жизнь, имевшая яркую  и сочную национальную окраску. Ее отпечаток  из нас вытравляла советская система образования. В этом не было ничего  принципиально нового. Некогда имперские школы, духовные семинарии, университеты, военные училища стали главным механизмом «тихой адаптации»  порабощенных народов к стилю жизни завоевателей.

У нас, бессарабцев и буковинцев, не было никакой любви к «отцу  и учителю народов», усыновившему нас против нашей воли. Да была ли она вообще?

«Декабрь 1946 г., квартира  В. Гордова, беседы с женой и со своим заместителем генерал-майором Ф. Рыбальченко. Генерал-полковник  Гордов  называет причину, заставившую его другими глазами посмотреть на жизнь: «Что меня погубило – то, что меня избрали депутатом. Вот в чем мою погибель. Я поехал по районам, и когда я все увидел, все это страшное – тут я совершенно переродился. Не мог я смотреть, на это…  Я сейчас говорю, у меня такие убеждения, что если сегодня снимут колхозы, завтра будет порядок, будет рынок, будет все. Дайте людям жить, они имеют права на жизнь, они завоевали себе жизнь, отстаивали ее!». Генералы говорили о положении в деревни, о голоде, о том, что люди с голода вынуждены, есть кошек, собак, крыс. Ф. Рыбальченко рассказал своему собеседнику, что «в колхозах подбирают хлеб под метелку. Ничего не оставят, даже посадочный материал.… Надо прямо сказать, что колхозники ненавидят Сталина  и ждут его конца.… Думают, Сталин кончится, и колхозы кончатся». http://history.machaon.r

В январе 1947 года В.Н. Гордов, герой Советского Союза, генерал-полковник, бывший командующий войсками Приволжского  военного округа  был арестован.  Арестовали также  его заместителя, генерал-майора Г. И.  Кулика и  начальника штаба того же округа, генерал-майора Ф.Т. Рыбальченко. Основой обвинения стали разговоры, подслушанные на квартирах  Гордова и Кулика, оборудованных техническими средствами МГБ.  Суд состоялся в августе 1950 года. Генералы были обвинены  в намерениях изменить Родине, в подготовке террористических актов, антисоветской деятельности. Вины своей не признали. Приговорены к расстрелу и расстреляны. Спустя шесть лет реабилитированы, так как дело «сфальсифицировано». Э. Максимова. Подслушали и расстреляли. («Известия», 19 июля 1992 г.)

В день смерти «великого вождя», наша классная руководительница Юлия Чемыртан – молоденькая девушка из соседнего села Зэйкань – вошла в класс с испуганным лицом и, растерянно, путаясь в словах, пролепетала: «Дети! Я хочу сообщить вам радостную весть…». Бедняжка, должно быть, хотела сказать: горестную весть! Я помню, как ликовал отец. Трезвый, сдержанный человек, он за раз осушил кувшин вина из погреба и принялся распевать песню. Мать умоляла его замолчать, гнала меня во двор. Но я уже определился к тому времени в своих симпатиях и антипатиях. Мои односельчане-фронтовики нелестно отзывались не только о своих командирах. Я помню их поражавшие воображение рассказы о том, как Сталин якобы собственноручно расстрелял свою жену. Как поднял руку на Жукова. Маршал представал в этих описаниях неким почти фольклорным героем, носителем доброго начала, обещавшим крестьянам землю…

Смертью диктатора завершился  и процесс агрессивной денационализации румын в оккупированные  территории.  Адский механизм сбавил оборота и стал функционировать в режиме «мягкой ассимиляции». Другие формы, иные средства с учетом  внутренней и внешней конъюнктуры. Так, после 1951, депортация  происходила легально. Безработица в селах, где преобладало румынское население.  Коммунисты   стимулируют «плановое» переселение румын на шахты в Донбасс,  на лесозаготовках  в Коми, на ударные стройки Сибири, на целинные земли Казахстана и на Дальний Восток. Москва и Киев методично искореняли румынское население. Таким образом, после войны советская властьсумела разместить на оккупированные румынские земли около двух миллионов людей, главным образом, украинцев и русских.

Безусловно, в скрещенных «серп и молот» поколение моих отцов и дедов не могли  узнать   родных, привычных  для них орудий труда. Ироническое отношение к фарисейскому  символу очень долго не покидало бессарабского и северо-буковинского крестьянина. Пока «колхозные гуси» – партийная  номенклатура,  интернационалисты и  манкурты   не сменили «диких гусей» – националистов и   тех, кто помнил довоенную здоровую жизнь.

То, что произошло в  Бессарабии и Буковине  после аннексии, напоминало нам попытку трансплантации чужеродной ткани. Организм неизменно отторгал ее  – не помогали ни идеологические инъекции, ни кровавый ланцет. Чувство взаимной отчужденности никогда не покидало ни нас, ни  наших «освободителей». Ощущение враждебности пришлого мира – одно из самых четких моих детских воспоминаний. Его уже ничто не могло поколебать. Каких бы мнений не навязывали моим односельчанам, они всегда трезво просеивали все искусственное через решето собственного опыта.

Когда в присутствии брата моего деда по отцу, заговаривали о «немцах» и «красных», он, посмеиваясь, рассказывал одну из своих пережитых историй. Жил в селе одинокий, несчастный человек, хромой, который повесился. Когда менялась власть, он доносил на односельчан, сообщал, кто, чем дышит, а главное, у кого  лучшее вино. Так,  в июне 41-го,  деда Пинтилие Друк навестили немецкие солдаты. Вежливо постучали в воротах, поздоровались. Был среди них и  переводчик. Тот потребовал открыть погреба (у деда их было два, признак зажиточности). Попросили его  выпить из кружки, попробовали и они – «Гут!». Посоветовались между собой, одобрили, отсчитали марки. Дед остался открытым ртом и с пачкой марок в руке: «Может в городе пригодятся…», – утешал  он себя. А на следующий день, опять стук в воротах.  «Что еще им надо? Ведь все забрали!». Открывает ворота и те же солдаты разгружают  пустые бочки, рассудив, по-видимому, так: за тару не плачено, да и зачем ей пропадать?  А дед возмущался, что осенью у него не будет  бочек для нового вина. Так педантично и аккуратно ограбили его немцы.

Было у этой истории и продолжение. В 1944-ом, перед Пасхой пришли «освободители». Зашли в тот же погреб, не раздумывая, дали автоматную очередь по бочкам, ликуя, подставили каски, котелки под струи, черпали с залитого по колено пола. Дед, вспоминая, сокрушался: и бочки расщепили, и погреб испортили, а ведь могли культурно сесть за стол, он бы хлеба с салом подал закусить… «Эти даже грабить не умеют!» – таков был приговор. Такая мораль накрепко засела в крестьянских головах. И никакой послевоенной пропагандой нельзя было вышибить истины, доставшиеся горьким опытом.
Многие представители русской интеллигенции рискуют дать достоверную оценку историческим фактам:

           «Всюду, куда мы приходили (до войны или после), тут же начинали ломать хребты народам. И чем меньше был народ, тем больнее воспринимал он идейно-коммунистическую агрессивность. Делал это не русский народ, не грузинский и не казахский… Это помешанные на фантастической идее установления «Царства Небесного на земле», это коммунистические вожди и ими прочие оболваненные — это они повинны в том, что необъяснимой, необоснованной ненавистью к России пылают нынче народы Прибалтики, которым, между прочим, в коммунистические времена материально, по крайней мере, жилось уж никак не хуже, чем русским. Этого они не помнят. Они помнят эшелоны и КГБ… И это их право — что помнить».  Кому каяться? www.apn.ru 2009-10

Мы, бессарабцы и буковинцы, глубоко признательны многим «не румын»  за правду о нас, побежденных и… «освобожденных». И за их справедливость вообще. Мы постоянно пополняем перечень благородных и праведников: Александр Солженицын, Ефросинья Керсновская, Капитолина Кожевникова, Валерия Новодворская, Михаил Брухис, Леонид Бородин, Иосиф Герасимов.…

 

 

 Запретная тема

 

«Голод  был порожден не “бессилием», а  напротив,

всесилием государственной власти.

 «Мероприятия» Советской власти не остановили,

 а ускорили  наступление голода,

 способствовали расползанию его по территории огромной страны.

 

Послевоенный голод  был одним из самых  «закрытых» эпизодов в истории Советской империи. Все меры о размерах бедствия были строго засекречены. «Последствия войны», «засуха» – вот тщательно дозированный набор сведений, который оставался неизменным даже  в разгаре гласности  и перестройки. В 1988 году, впервые за годы советской оккупации, Александр Мокану, председатель Верховного Совета МССР, робко  заметил: 
 
   «Время  коллективизации совпало со страшным стихийным бедствием – небывалой засухой 1946-47 годов. Положение усугублялось тем, что хозяйство было разрушено и расстроено войной. Все это  создало критическую ситуацию. Трудности в обеспечении населения продовольствием вызвали голод. К оценке этого сложного периода в жизни нашей республики мы должны подходить с позиций исторической правды».

Мотивы запрета со стороны «колхозных гусей» абсурдны. И с точки зрения здравого смысла, и с позиции партийной идеологии. В Бессарабии были живы сотни тысяч людей, для которых те трагические годы – факт личной биографии. А нам говорили: не было голода, а была помощь советской власти. Но если не было голода, то зачем  нужна была ее помощь?Да, помощь была, в 47-ом   в виде семян, но уполномоченные Советской власти  часто возвращали эту помощь  в счет госпоставок.

 Каким образом Мы могли бы подходить к «этому сложному периоду», если Они даже упоминание о нем запрещали? Их рупор газета «Советская Молдавия» (нынешняя «Независимая Молдова») опубликовала в 1987 году  статью «Правду о засухе». В ней, по-прежнему явная ложь выдавалось за правду. Старый принцип большевиков – одним можно, другим нельзя, то допустимо, а это нет. И упорное замалчивание трагических страниц, и прямой обман невольно приводили нас к выводу – раз Они пытаются скрыть общеизвестное, значит, виновата их власть.

«Колхозы были обязаны сдавать  до 70-80 процентов производственного зерна. Оплата зерном за трудодни была уменьшена до минимума, не достигая  уровня  военных лет. Выращенный хлеб отбирали последовательно и жестоко. Значительное количество зерна, отобранного у колхозников,  просто сгнило. Государство не могло обеспечить элементарных правил сушки и хранения.  Испорченного хлеба могло бы хватить, чтобы  оплатить зерном отработанные трудодни голодавшим колхозникам России, Украины, Белоруссии, Молдавии. По неполным  подсчетам, за 1946-1947 годы в целом  в СССР  было загублено  одного миллиона  тонн зерна»
 
Пятьдесят лет следы голодомора пытались стереть из памяти. Но не смогли. Эти страшные  годы я и сейчас помню очень хорошо. А ведь мне было  всего шесть лет… На пару с дедом мы ходили по дворам и нанимались рыть на кладбище могилы  умершим от голода. Их хоронили без гробов. Дед  Штефан говорил: нас двое, я и  помощник. “Помощник”, которому впору было  еще пешком под стол ходить, изо всех сил старался оправдать свой кусок хлеба. Забравшись в яму, я набирал в пилотку землю  и вытряхивал ее наружу. В этой почти гамлетовской сцене не было той иронии и «философии», которые бы позволяли смириться с ее трагичностью. Их и не могло быть перед лицом царя-голода, грубого и безоблачного.

Именно в сорок шестом  и сорок седьмом в нашем селе умерли многие фронтовики. Тех, что выжили, быстро свели в могилу раны и перенесенные после войны лишения. Нашей семьи помогал  дядя Гицэ, – Георге Чубарэ, младший брат моей матери. Бывший танкист, офицер, раненый в Белграде. После демобилизации он поступил на работу в системе УВД города Бэлць. Огромными глазами я смотрел на то, как дядя  Гицэ разбирает и чистит свой пистолет. Перед тем, как уйти на дежурство, бабушка Еуджения делала ему припарку на рану. А со службы приносил иной раз паек: буханку черного хлеба. Я был любимым племянником и всегда получал свой кусок.
 
Сначала мы съели теленка.  Его опалили и приготовили вместе с кожей, как это делают с молочными поросятами. Осталась корова. Ее держали в доме, оберегая от воров. Каждый день все получали по стакану молока. Вторым сокровищем был мешок кукурузного зерна. Неизвестно где раздобыв его, отец пуще глаза берег этот залог жизни семьи. Он даже спал на своем мешке. И, восседая на нем, был справедливее, чем спикер английского парламента.  Раз в день дед с бабкой, мать и я получали ровно по сто граммов кукурузы – полстакана.

 

Глава семьи был очень щепетилен в дозировке и глух к уговорам. Мы терпели и подчинялись ему, как капитану корабля. Однажды бабушка Ангелина, собственная мать, пришла умолять его дать кукурузного зерна для ослабевшего отца, дедушки Остин. Сын дал ей только кусок жмыха и сказал, скрывая боль: «Мама, не могу. У меня все сосчитано».  А потом, показав в мою сторону, он  добавил: «Мы должны умереть все, но  хоть бы его спасти».  К этому  моменту мы уже похоронили  Веронику, мою сестренку, и других родственников.

Один Бог знает, откуда у отца брались твердость и мужество. В обмен на драгоценный мешок, отцу предлагали мебель, дом и даже землю. Но он был непреклонен. Я всегда поражался его умению говорить «нет». К несчастью, сам я, как правило, говорил и говорю  только «да».

Свое добро мы к тому времени уже почти все обменяли. Первой из дому унесли старинную кровать. Потом дед Штефан отвозил в Черновцы и Могилев-Подольск ковры, сработанные бабушкой. За ковер давали три килограмма картошки. Менялись у ворот казармы. Почему? По двум причинам. Часто жены  офицеров покупали вещи у крестьян. А близость солдат была гарантией того, что тебя не убьют при обмене. Страшно вспомнить, до какого безумия доводил людей голод.

Слухами о людоедстве полнились села нашего края. Дядя Гицэ, работавший в милиции, рассказывал о том, как люди исчезали,  а потом обнаруживалось, что их закололи «на котлеты». Одна из моих теток, Мария Друк,  «пропала  без вести», уехав на поиски продуктов. Мы до сих пор так ничего и не знаем о ее судьбе. И частенько, годы спустя, в голову закрадывались страшные мысли…

Мне было до слез жаль ковра моей бабушки, висевшего у моего изголовья. На нем были вытканы мальчик с дудочкой, овечкой и собачкой. Бабушка, признанная во всей округе мастерицей, долгие годы  занималась  ковроткачеством. Позже, она  обучила этому искусству  одной из тетушек, Нина Друк, которая и сделала моим дочерям в подарок по ковру.
 
В школу я пошел шести лет: очень уж плакал и уговаривал родителей, ведь все соседские ребята уже были школьниками. Детьми мы покорно разучивали в школе: «Сталин дал нам светлую жизнь…». Но то, что происходило вокруг, лишало нас всякого доверия к словам учителей. Когда я стал  школьником, на мне были американские ботинки светло-коричневой бычьей кожи из посылок союзников. Мы глядели с вожделением на их языки. Они казались нам  такими сочными, что мой ровесник, сосед Титус Хэбэшеску предложил: «Слушай, Мирча, давай-ка их сварим…». 

 

Помню, как мы, дети, искали мышиные норки в полах амбара в надежде выковырять оттуда несколько зерен.
По утрам собирался в школу, насыпая за пазуху немного жмыха. Старшеклассники приметили это. И они завели привычку: держа за ноги, бесцеремонно, переворачивать головой вниз, чтобы вытряхивать из меня «обед». Из того же фонда помощи в школе, по утрам, нам давали по ложке сахару. Учительница стояла со столовой ложкой в руке. Мы подходили по очереди, и она приказным голосом  требовала: «Открой рот!». Все  хныкали, и, вздыхая, просили насыпать сахар на ладонь. Учительница сердилась, не понимая: ведь ладонь потом долго можно было лизать, продлевая ощущение сладости…

Коммунистическая эсхатология всегда была блефом. Сильный индивидуум, всегда пользовался своим правом обделить беззащитного соплеменника. Известно, большевиками изобретен моральный и материальный закон «выравнивания температур». Тем не менее,  одним почему-то всегда было холодно, другим же – во всех отношениях тепло. Стоит ли говорить о том, что голодали не все? Стоит ли доказывать то, что для сельского актива 46-47-ые были пиром во время чумы?
 
Легко представить себе, какую ненависть в голодных бессарабцев и буковинцев возбуждали сытые и наглые начальники. У нас в селе рассказывали такую историю: Мадуца, вдова – муж погиб  под Кенигсбергом -  зарезала  собаку и устроила поминки. Она пригласила  начальство «отведать» мяса последней овечки. Когда косточки были обглоданы, хозяйка объявила гостям о своей проделке. Ругаясь, они пулей повыскакивали во двор… Быть может, это была сказка, придуманная в утешение.

Уполномоченные  грабили, насиловали «освобожденных» бессарабцев и буковинцев. В то время, когда мужья погибали на фронте, дома новоиспеченные активисты, из «наших», совместно с пришлыми комсомольцами, издевались над их женами. Мы, дети, были свидетелями травмирующих психику сцен. Одного из уполномоченных я запомнил. Комсомолец отыскал у нас на чердаке последний мешочек с фасолью. Чтобы он не мог спуститься вниз, я утащил лестницу. И парень, в досаде, швырнул находку мне на голову, но не попал…

Для бессарабской номенклатуры в зародыше, требовалась стимуляция: в виде особо плотных пайков. Она руководила толпой безмолвных полутрупов. Но все равно стремилась к абсолютной власти, чтобы растаскивать все, до чего дотягивались руки. В том числе – жалкий жмых и сою, что  поступали по ленд-лизу.  Представители советской власти, отыскивая меру добра и зла, соизмеряя вину и наказание, распределяли награды. Никого из тогдашних «активистов» через год-два в селе не осталось. Их судили за «расхищение семенного зерна и разворовывание экспроприированных продуктов». Однако те, кто сменил их,  тоже не вызывали особого уважения.  Странная закономерность: мелких воришек «за три колоска» могли посадить на несколько лет, зато крупных жуликов в худшем случае снимали с работы.

В студенческие годы, в Ленинграде, я стал работать над романом «Бессарабия, забытая Богом». Отправил в редакцию «Нистру» отрывок, где и был напечатан под заглавием «Слеза надежды».  Это  было первое напоминание о «неизвестном» голоде 1946-1947 годов. Отзывы были положительные. Даже великий Ион Друцэ отметил подобное «творческое начинание». Покидая Москву,  в январе 1980 года, я зашел к нашему литературному  наставнику,  чтобы  поговорить о мотивах моего переезда в Черновцах.  На прощание он мне подарил свою книгу «Поле души человеческой», Москва. Издательство «Советский  писатель», 1977 г. Дарственная надпись, на румынском языке, гласит: «Мирчи Друку, обещавшего, в одно время, так много молдавской литературе и, в конечном итоге, проявившего храбрость ничего не преподнести. Тем не менее, литература ждет и, как говорят, лучше позже, чем никогда.  С  добрыми пожеланиями накануне Рождества. Ион Друцэ. 05.01 1980, Москва».

Последовала попытка Валерия  Гажиу,  моего друга студенческих лет, воссоздать  атмосферу 1946-1946 гг. средствами кино. Фильм “Горькие зерна”, снятый совместно с В. Лысенко,  получил позитивную оценку прессы и  Пленума Союза кинематографистов СССР. На пленуме доклад “О развитии национальных кинематографий СССР” делал  писатель Чингиз Айтматов. В газете “Правда”  его доклад   был напечатан в изложении, в виде статьи. В ней  были такие слова:

            “Среди новых художественных кинолент, созданных в республиках в самое последнее время, мне бы хотелось выделить молдавский фильм “Горькие зерна” (авторы сценария и постановщики В. Гажиу и В. Лысенко), повествующий о трудном пути послевоенной молдавской деревни. В “Горьких зернах”, любуясь здоровым народным духом, трудолюбием и мудростью народа, уважая его национальное самосознание и традиции, авторы в то же время борются против его же отсталых и косных взглядов, предрассудков и заблуждений, против всего, что оказалось враждебным новому в классовой борьбе за переустройство жизни. В фильме, на мой взгляд, хорошо проявилась социальная сторона национального”. “Правда”, 1967, 15 января.

“Горькие зерна” посмотрели 10 миллионов 454,7 тысяч зрителей, из них 99,7 тыс. в Молдавии. После года проката картины в кинотеатрах, она была показана по Центральному телевидению, где ее посмотрели еще, по меньшей мере, 60-70 миллионов зрителей.  В ЦК КПМ стали звонить секретари обкомов и республик со всего Союза с выражением сочувствия по поводу тех страшных послевоенных лет — голода и бандитизма в Молдавии. Ответная реакция высшего партийного руководства: уволить  директора киностудии Леонида Мурса, члена КПСС, с записью в учетной карточке “за поддержку националистических тенденций”; уволить главного редактор Павла Молодяну, секретаря студийного партбюро. Оба  руководителя студии были вынуждены покинуть пределы республики и поселиться в Москве, где два года мыкались без работы.
 
В эпоху гласности   Михаила Горбачева,  «дикие гуси»,  живые свидетели,  снова стали робко говорить правду. «Колхозные гуси» тут же «заступились за Советскую власть». И сделали это  в анекдотичном стиле: «А у вас негров бьют!»

     «Только за первые десять лет королевской оккупации Бессарабии  по данным румынского генштаба в Бессарабии  произошло  сто  пятьдесят  два вооруженных крестьянских  выступлений под лозунгом  Советской власти. Ни в один  период советской истории  края, в том числе  и в те страшные  голодные годы, когда население края было поставлено голодом  на грань биологического существования, не было ни одного бунта. Это означает единственное: народ не связывал трагедию с властью, с Советской властью»  Юрий Греков.  Из выступления на пленуме правления Союза писателей МССР, от 30 октября 1987 год.

Оставим на совести молдавских советских пропагандистов правомерность подобной трактовки событий, как и достоверность фактов. Я ограничусь  цитатой из другого источника:

      «В конце 20-го – начале 21 г. бушевали по стране крестьянские восстания. В Западной Сибири и на Урале, на Дону и Кубани, в Поволжье и центральных губерниях против Советской власти выступили крестьяне, еще вчера воевавшие против белых и интервентов. Масштабы выступлений были огромны. Мятеж в Западной Сибири, например, охватил территорию почти всей Тюменской области и соседние уезды Челябинской, Екатеринбургской и Омской губерний. Именно здесь против Колчака поднимались даже кулаки, а теперь… Отряды Антонова, действовавшие в Тамбовской и частично в Воронежской губерний, насчитывали до 50 тыс. человек и были разделены на две армии.
            Численность западносибирских мятежников только в одном – Ишимском – уезде достигала 60 тыс. Против Антонова воевали под командованием М. Н. Тухачевского до 40 тыс. бойцов с 60 орудиями и 500 пулеметами. Войска Украины и Крыма во главе с М.В. Фрунзе действовали против отрядов Махно и других атаманов. Хотя зачастую восстания возглавляли кулаки, но в рядах повстанцев было огромное количество середняков и даже бедноты. В Тамбовской губернии 25-30% населения участвовало в восстании. Это означает, что почти все мужское население ушло к Антонову!

          Что же вызвало всеобщее недовольство крестьян? Может быть, эсеровская и кулацкая агитация? Но могла ли агитация заставить сотни тысяч крестьян драться часто с вилами и косами против пулеметов и броневиков? Присмотримся к лозунгам восстания. Среди них самый распространенный: «Долой продразверстку!» Не менее популярны: «Даешь свободу торговли!», «Советы без коммунистов».
Ситуация складывалась критическая. Налицо было недовольство громадной части крестьянства. Против большевиков стояла крестьянская контрреволюция, которая была, по словам Ленина, опаснее всех Колчаков и Деникиных вместе взятых». Более подробно о «любви» к Советской власти смотри: 

http://bikol.narod.ru http://hronos.km.ru/sobyt/krest1921.html http://
www.proza.ru/2009/02/21/196 .

 


 
Приведу еще цитату из официоза КПМ «Советская Молдавия»  времен  гласности и перестройки:


          «Воспользовавшись трудностями, вызванными засухой, кулаки  и буржуазно-националистические элементы развернули активную антисоветскую работу, подстрекая бедняков  и середняков к истреблению скота. Все это привело  к тому, что осенью 1946 года начался его массовый убой и падеж».
 

Убой? С трудом, но еще можно  как-то допустить «убой». Но как в результате националистической пропаганды  мог начаться падеж скота?  Чтобы отодвинуть голодную смерть, отец, мои односельчане, как и десятки тысяч других бессарабцев-фронтовиков, резали теленка, козу, овцу, корову. Все, что еще оставалось в хозяйстве после продразверсток. Какое вредительство! Вернувшись с войны, они следовали  призыву «националистических элементов», вместо того, чтобы самим спокойно ползти на кладбище, а  скотине дать  издохнуть, поскольку ей тоже нечего было есть.… Подобный нелепый, мизантропический бред считался неопровержимым доказательства «национализма молдаван». Но известно, что в Бессарабии жили не только румынские, но и гагаузские, болгарские, украинские крестьяне. Следуя логике  совков, в МССР существовали несколько видов «националистов», подстрекавших единоплеменных крестьян «истреблять домашний скот», чтобы потом самим умереть с голоду.

 

                                                                  Кулаки


…6 июня 1949 года я проснулся, растормошенный матерью. В воздухе витало беспокойство, охватившее все село. «Гони коров в поле, если что – не возвращайся, ночуй там!» – шепнули мне. Сонный, хромая, я в недоумении поплелся за ворота…

Отец проводил меня тревожным взглядом: он всегда был наготове. Его служба в румынской армии воспринималась как «компромат», а служба в советской и две медали «За отвагу» – как индульгенция. Отец участвовал в форсировании Одера и во взятии Берлина. До сентября 1946 года служил в Германии. Он всегда держал наготове солдатскую книжку и «справку о пленении рядовым Георге Друком немецкого экипажа». А также завернутые в скатерть вещи, приготовленные на случай, если все это не поможет. Два или три раза, рассказывал отец, он был включен в списки. Проверили документы и ушли… Что могло перевесить на этот раз – не знал никто.

 

В том году забирали «богатых», позже, в 1951-м – «сектантов». Одного из «кулаков» я хорошо знал. Ион Зарэ, сосед Остина Друка, моего деда по лини отца. Этот крестьянин вкалывал всю жизнь, съедал  зараз буханку хлеба и кочан капусты. Экономил. Даже лошадей не имел, говорил, много едят, а волы медленны. Держал коров, иной раз запрягал их, да и сам впрягался. Всю жизнь копил на приданое четырем дочерям. А Они пришли  раскулачивать  его семью. И солдатик, ему в сына годился, ударил его по лицу. Тогда Ион Зарэ схватил за шиворот обидчика и его напарника  – и столкнул лбами. Насилу оправившись, солдаты побежали его искать. Ион угрюмо вышел из камышей, сознавая безнадежность своего положения. Он сдался…

 

Тогда забрали еще несколько семей  из нашего села. Среди них был Илие Олару, мой одноклассник, погибший потом в Сибири. У мальчика была золотуха. Зимой, на уроках, он вечно сидел, прижавшись к горячему каменному боку печи… Мне очень нравилась его старшая сестра, голубоглазая красавица Арета. Теперь она стояла  в кузове грузовика вместе со всеми – в семье было восемь человек – и  прижимала к груди сверток  с буханкой хлеба и куском овечьей брынзой, который  моя мать успела им  вручить. Вот такие голодавшие «кулаки» стали вдруг врагами «освободителей молдавского народа». Бежать было некуда – все равно поймают. В 1949 году люди шли в Сибирь смиренно, как скот на бойню. В 1951-м иные уже не плакали. Не бросались на колени, а молились и пели гимны, словно призывая Бога защитить справедливость.

 

В 1951 году мне было десять лет. На каникулы, весной, я гостил у своего двоюродного брата, Георге Гайндрик, в соседнем селе Зэйкань. Тем вечером мы, мальчишки, впервые резвились во дворе, не слыша обычного строгого: «Пора домой!». Ночью проснулся от шума. Офицер и двое солдат проверяли у хозяев документы и хмурились: вроде один мальчик лишний… Я хотел уйти, но меня вернули решительно и строго: «Куда?». Дядя Жорж, отлично говоривший по-русски, попытался объяснить, что это не его ребенок. Однако незваные гости были непреклонны, действуя по принципу: все, что нашел, – мое. Прибежала из Почумбэуць плачущая мать, меня отпустили. Дядя, улучив момент, шепнул: «Мирча, овцы…». Я понял, отправился в сарай и через калитку выпустил в поле дюжину хозяйских овец.

 

Было около восьми утра, дом опустел. Мать громко причитала и вернулась домой.  А я задержался. Молча, стоял на пороге комнаты и смотрел на девушку из Брэтушень, уполномоченный райкома комсомола. Ее оставили проводить инвентаризацию. «Экспроприатор» в юбке с любопытством рассматривала такие знакомые мне вещи. Дорогую, еще «румынских» и «немецких» времен посуду. Тяжелые, в хороших переплетах книги на латинице. Она возмущала меня, как человек, заглядывающий в чужие освещенные окна… Когда пальцы непрошеной гости коснулись струн гитары, на которой играл мой брат, я не выдержал – захлопнул дверь и задвинул засов. Комсомолка раздраженно стучала кулаком, уговаривала, грозила: «Не смей, мальчик…». Зная, что времени мало, я побежал к соседям. Они забрали все, что могли. Мне оставили книги.

Дома я не стал рассказывать о своих приключениях. Меня мучила мысль: как продать спасенных овец и отправить деньги их хозяевам? Тайком я перегнал животных в отару соседнего села. А позже узнал адрес высланной семьи: из Томской области, от моего брата, пришло письмо, кусочек бересты в конверте. Помочь этим людям так и не удалось. Кто-то донес в милицию. К нам пришли, стали допытываться у отца: где овцы? Я, опасаясь самого страшного, во всем признался.

 

Когда пришел в школу, после «чистки», на уроках нас было четверо. Учитель стоял, отвернувшись к окну. Он плакал!  Потом сел за стол и, остановившись взглядом на мне, внезапно сказал: «Лучше бы тебя забрали…». Я был мальчишка вредный! Не досчитался учитель и одного из моих приятелей, слабого, послушного ребенка. Потом мы узнали: мальчик погиб. Свалился от усталости на обочине дороги в далекой Сибири, и на него, задремавшего, наехал грузовик…

Наше село, и без того небольшое, совсем обезлюдело. В соседнем селе Зэйкань выслали около ста семей. Кто-то потом вернулся. Несколько знакомых мне семей жили  в Единец и Черновцах, некоторых встречал снова уже в восьмидесятые годы. Многие остались жить там, куда их забросила судьба.

 


Колхоз

Начало 1950 года. Собрание в клубе, где прежде была конюшня семьи Володи Жушку, депортированных односельчан.  На полу сидит детвора. Кто-то шепчет рядом: «Не хотим в колхоз!». И мы громко подхватываем… Пока, по одному, сердитый милиционер не выбрасывает нас за шивороты прямо из окна. Наших дирижеров арестовывают. Так и строят этот колхоз…

Когда до нас дошли тревожные вести о создании колхозов, Григоре Хузун уверенностью заявил: «Не будет их, придут американцы и помешают!». Реалисты ему раздраженно возражали: «Как же, придут, конечно – по Черному морю, на волах»… Про Григоге Хузуна, бывшего учителя, в селе ходили легенды: рассказывали о том, как в молодости он привез в село невесту-француженку. Их брак расстроился из-за того, что невесте пришлось не по душе Почумбэуць…

 

Во втором классе, кажется, меня на две недели исключили из школы за то, что был в церкви на Пасхи.  Но главное – не приняли в пионеры. Не помню, чтобы я особенно переживал по этому поводу. Перспектива носить красный галстук никогда не казалась мне блестящей.  Дело в том, что, шагая каждый день из школы домой мимо дома Григоре Хузуна, я частенько слышал от него язвительное: «Ну, что нового, Сталинел? Большевики не уходят? Скоро ли тебе повяжут красный шнурок на шею, как теленку, чтобы тебя не сглазили?». Умер наш сельский бунтарь как-то таинственно: жена считала, что в больнице, которая располагалась тогда в соседнем селе Столничень, ему, здоровому человеку, вкатили какие-то препараты…

Отправившись в сельсовет узнать “насчет колхозов”, отец вернулся домой нескоро. Отворил калитку и … упал. Мать стала в гневе созвать родных, громко возмущаясь поведением мужа: мало того, что в колхоз вступил, да еще напился, чуть ли не впервые в жизни… Придя в себя, виновник переполоха рассказал: в сельсовете “добровольцев” держали голодными и не отпускали до тех пор, пока они не написали заявлений о вступлении в колхоз.

 

“Коллективизировали” любимого нами, мальчишками, племенного жеребца. Его хозяин, дед Николае Васкан,  позволял ребятам водить лошадь на водопой, строго-настрого приказывая беречь ее как зеницу ока. Промчаться верхом на этом драгоценном животном – о таком можно было только мечтать. Коня, перед которым мы так благоволили, запалил уполномоченный, решивший с шиком прокататься на нем в район.

 

Помнится, в период  форсированной коллективизации, ездили по районам, на «победах», большие начальники из Кишинева. Среди них и контролер по фамилии «Бодю». Вначале подумали, что он из «наших». В Почумбэуць, да и в соседние села, было много таких фамилий.  Некоторые приходились  родственниками. Но этот агроном-ветеринар не говорил по-румынски. И писался он «Бодюл»  – искаженный вариант, удобный  русскоязычным для  склонения имен и фамилий. В Транснистрии  полно таких  румынских фамилий переделанных на русский или украинский лад: Гроссул, Ракул, Брадулов,  Радул. Значит, он «советский», «из-за Днестра» – заключили  крестьяне.

 

После демобилизации, агроном-ветеринар Бодюл был направлен на партийную и хозяйственную работу в Молдавскую ССР, «как этнический молдаванин».  Его быстрый карьерный рост и «непотопляемость»  связывают с его близким знакомством с Л. И. Брежневым. В советских анналах  он числится как партийный и государственный  деятель, руководивший в течение двадцати лет  партийной организацией МССР.  Фигура значительная в истории Бессарабии, оставившая заметный след в ее судьбах.

Бодюл стал «диктатором регионального масштаба»: при нём процветали волюнтаризм и крупномасштабные приписки. А под видом борьбы с национализмом проводилась русификация и борьба с национальным самосознанием. Он всевозможно поощрял  процесс колонизации, изменяя этническую структуру населения Бессарабии. Молдавский энциклопедический словарь, изданный еще в советское время (1989) на кириллице,  на странице 81-й в третьей колонке, содержит обширные  сведения о жизни и деятельности  И. И. Бодюла. В конце статьи можно прочесть такую фразу:  “Допустил серьезные отступления от норм партийной жизни”.

 

      «Вначале 80-х мне пришлось столкнуться прямо-таки с приписочным бумом в Молдавии. Секретарь ЦК партии этой банановой веселой республики, вдохновленный поддержкой самого Брежнева, который был связан нежными узами с семьей Ивана Бодюла, решил все хозяйства сделать гигантскими, так сказать, удивить мир огромными агропромышленными комплексами, невиданных размеров межколхозными садами. На всю страну прогремел со своими начинаниями. Прославленные публицисты пропели им осанну. Потом, правда, некоторые из них в печати же и каялись».  
Капитолина Кожевникова. Бесценный багаж. 1999 г.

 

«Товарищи!  Мир та перевернулся! На дворе 2013 год!  Забудьте обо всем! Было прекраснее время!  И люди были выдающиеся! Золотой век для Молдавии!» – вещают совки, без капли сомнения. «Колхозные гуси» имеют в виду 1946-1981 гг., период, когда Иван Иванович Бодюл был фактическим хозяином  новой советской колонии. Оказывается весь этот период,  бессарабцы жили  припеваючи, под  особым знаком  «крестьянского сына, добившийся всесоюзного признания; члена Коммунистической партии ВКП (б) с 1940 года; выпускника Вознесенского аграрного техникума; выпускника Военно-ветеринарной академии РККА и  участника Великой Отечественной войны».

 

Двадцать два года осчастливил нас такой «выдающийся  человек своей эпохи. Старший помощник начальника сельскохозяйственной группы Совета Министров Молдавской ССР (1946-1948гг.) и контролер Совета по делам колхозов при Правительстве СССР по Молдавской ССР (1948–1951гг.). Первый секретарь Кишиневского райкома КП(б) Молдавии (1951 –1952гг.) и директор Молдавского республиканского Дома агронома (1952-1954гг). Первый секретарь Волонтировского райкома (1954-1956гг.) и первый секретарь Олэнештского райкома Компартии Молдавии (1956г.). Слушатель Высшей партийной школы при ЦК КПСС (1956-1958 гг.) и инструктор Отдела организационно-партийной работы ЦК КПСС (1958 -1959гг.). Второй секретарь ЦК КПМ (1959-1961гг.) и первый секретарь ЦК Компартии Молдавии (1961-1981гг.). Штрих или метафора, отражающие итог завершения счастливой,  для «колхозных гусей», эпохи: «Когда Москва направила Ивана Ивановича Бодюла в Молдавию вторым секретарем ЦК КПМ, и он подлетал к Кишиневу ночью, то лишь кое-где мелькали огоньки, а в 1982-м, когда улетал в Москву, в иллюминаторе видел море огней».

 

В 2003 году  Мы, «дикие гуси» были шокированы. Ивана Ивановича Бодюла, гостя из Москвы на ежегодном «Празднике вина»,  награждают  «Орденом Республики». Коммунист Владимир Воронин, в роли  президента, вручает  высшую награду, подчеркивая  «бурное развитие республики в период 1960—1980 годов». Союз писателей Молдавии принимает резолюцию протеста. Николае Дабижа, Думитру Матковски, Михай Чимпой и другие  писатели, ранее удостоенные этого ордена, объявляют об отказе от награды. Они  против реабилитации и официального признания  советского тоталитарного оккупационного режима.

 

В  2008 году И. И. Бодюла  исполнилось девяносто. Бывшие  номенклатурные соратники, решили создать о нем полнометражный документальный фильм. Надо было  проследить вехи его деятельности в Молдавии в 60-70-е годы. К  студии “Молдова-филм” обращаться не стали. Нашлись спонсоры. Частная киностудия “Profilm-comnapy” исполнила заказ. Авторы фильма — сценаристы Е. Собор, Г. Кушнир, в свое время работавшие под началом И. И. Бодюла. Режиссеры  - М. Киструга и М. Поятэ, оператор В. Друк и редактор Д. Олэреску. Они также работали  в ту «прекрасную пору» на киностудии “Молдова-филм”. В кинотеатре “Одеон” состоялась премьера фильма. Присутствовали, главным образом, бывшие и нынешние политические деятели: от экс-президента П. К. Лучинского до многих бывших министров и руководителей ведомств республиканского значения. На премьеру был приглашен и сам герой фильма — Иван Иванович Бодюл.

 

     «В картине “Иван Иванович возвращается” нашлось немало места для рассказа о трудном детстве юбиляра в начале 30-х годов на Украине, когда десятки тысяч крестьян умирали от голода. Этот период вошел в историю Украины как годы голодомора и сейчас многие украинские историки, и политические деятели называют годы голодомора “геноцидом” против украинского народа.
       Подобный же период был и у нас в Молдавии из-за жесточайшей засухи в 1946-1947 гг. Где был Иван Иванович Бодюл в этот период, переживший страшный голодомор в начале 30-г годов у себя на родине в Украине? Если верить энциклопедии “Советская Молдавия”, вышедшей однотомником в 1982 году, Бодюл был ответственным сотрудником аппарата Совета Министров МССР (1946-1950 гг.) и не мог не знать о масштабах бедствия, постигшего Молдавию в этот период. Однако ни авторы фильма, ни сам Иван Иванович даже словом не обмолвились об этом страшном времени, когда от голода умирали тысячи людей, наших граждан, как будто того периода не было вообще и не приезжал сюда А. Н. Косыгин, чтобы разрулить ситуацию, сложившуюся в республике. Кадры кинохроники приезда Косыгина в Молдавию есть, но авторы фильма их почему-то “не нашли”.
        Ни слова не сказано в фильме и о депортациях из Молдавии в 1949 “чуждых элементов” в Сибирь, на вечное поселение. Среди этих “чуждых элементов” бывших примаров, выходцев из буржуазных партий, кулаков, был мой отец, который 10 лет провел на Колыме по решению пресловутой тройки и вновь был арестован и сослан в Сибирь “на вечное поселение” в 1949 году. Когда он спросил, уже, будучи рядовымколхозником (бывший старший политрук с высшим образованием), “За что?”, в Каменском отделе НКВД ему популярно объяснили: “За то, что сидел, а, значит — потенциальный враг советской власти”.
         Могли ли авторы фильма “Иван Иванович возвращается” хотя бы упомянуть о страшном 1949 годе, тем более, что в ту пору Иван Иванович был в Молдавии и был свидетелем, а может быть и участников этих событий? Конечно, могли, но не захотели».  Виктор Андон: «Как только кто-либо из ближайшего окружения Бодюла начал набирать авторитет и пользоваться популярностью у общественности, его тут же убирали из „ближнего круга“». www.ava.md, 30.04. 2008; «Коммунист», 30.04.2008 

 

Элиты покоренных племен, их интеллект, как и стремление наших крестьян к созиданию частной собственности, не могли служить целям советской власти. Впрочем, инженеры, проектировавшие социализм как восьмое чудо света, и не рассчитывали на эти качества личности. Человек устраивал их как стадное животное, чьи потребности в пище, питье, одежде и жилище можно умело регулировать, направляя в нужное русло.


Prima lux …


Увидел я  белый свет в селе Почумбэуць, уезда Бэлць, в пятницу, 25 июля 1941 года, «при румынах». К этому дню «советские освободители» были изгнаны из аннексированных в июне 40-го румынских земель. А тяжелые бои  уже  шли далеко от наших мест, где-то за Днестром. Свое детство я редко вспоминаю. Я благодарен «прошлому», но не испытываю тоски по нему. Родной  дом создал  меня, и я ушел навсегда. Без сожаления. Но с чувством признательности. Я не испытываю чувство ностальгии, характерной для  менталитета многих румын, особенно бессарабской и северо-буковинской интеллигенции. Изречение римского  поэта „O, rus, quando ego te aspiciam?” («Село родное, когда  я тебя снова увижу?») я произношу без пафоса. Я чужд жанру пасторали, идеализации патриархального общества. Только ли потому, что  у меня было голодное детство, и  не побывал в «Артек»? Или от того что нельзя дважды вступить в воду реки? Или в мечтах о возвращении к «истокам» есть для меня нечто фрейдистское? Быть вечным узником собственного детства, разве это не означает быть вечно под давлением неких правил?

 

Эксперты медийных средств, особенно русскоязычных, часто проводят со мной «глубинные опросы»: «Господин Друк, какие впечатления детства  были самыми сильными? Что чаще всего вспоминается?».

«Светлых явлений» в моей детской жизни было очень мало. Летом вставал на заре  и гнал коров на пастбище. Привычка вставать засветло у меня с тех самых пор. Я и теперь чувствую себя в отличной форме рано поутру. Многие удивляются тому, что деловые свидания я назначаю необычно рано. В память о детстве осталась походка мальчишки, который ходит на цыпочках оттого, что босые ноги вечно в ранах… Мне было шесть лет, а я уже научился управляться с коровами – и даже с теми из них, что имели весьма вредный характер.

 

Раннее детство мне запомнилось непрекращающейся малярией. Лекарств от нее не было, и, прежде чем удалось достать хинин, бабушка вываривала полынь и поила меня отваром. Я до сих пор помню эту горечь – и ощущение пронизывающего холода в тридцатиградусную жару. Помню, как уснул в траве, где меня и отыскали вечером, после того, как коровы сами пришли домой. Пришлось нести меня на руках – идти сам уже не мог.

 

 Вспоминаю  март 1944 года, в нашем доме ночуют советские солдаты. Все спят на полу, на соломе. Я беспрестанно просыпаюсь, смотрю на погоны, автоматы. Утром гости встают, просят, есть. На столе тарелка с овечьей брынзой. Солдат хватает ложку и набивает рот, мгновенно изображает на лице отвращение – «гадость та соленая!» Я не отвожу взгляда, охваченный изумлением -  неужели взрослый дядя не знает то, что знает даже ребенок – берешь большой кусок мамалыги и чуточку-чуточку брынзы… А вот я дома один. Заходит солдат. Хватает с подоконника бутылку с керосином – и в рот… Бутылка летит на пол и разбивается, солдат плюется, разражаясь ругательствами… А я чувствую себя виноватым: не знаю по-русски, не мог предупредить…

 

Помнится, как я, сидя на заборе, с ужасом и любопытством глядел на колонну танков и повозок. Особенно поразила мое воображение «печка на колесах» – полевая кухня с дымящейся трубой. А радистки с накрашенными губами, танцующие под баян друг с дружкой? Что такое помада – мы не знали, а приглашать на танец девушке девушку считалось большим позором. Раскрыв глаза и рот, я смотрел, как солдаты грызли орехи в зеленой кожуре, как запивали сырой водой из колодца кукурузу, которую мы охотно пекли им на костре. Любой крестьянский мальчик знал, что делать такие вещи нельзя… Наверное, когда-то так поражались, примерно, инки, не видевшие лошадей, неведомым кентаврам – белолицым всадникам-испанцам.

 

А однажды, придя, домой, мы ужаснулись: люди в гимнастерках раскопали наш огород, вырвали лук, петрушку, перекинули через забор. Понадобилась яма. И рыть ее решили в мягкой огородной земле. Остались мы без овощей. Мама и бабушка плакали. Я, чтобы отомстить, стянул у зазевавшихся солдат пилотку, отнес ее на голубятню. Потом туда же – автоматный диск. Когда отец вернулся с фронта, я все ему рассказал. Он сразу же  сдал диск в милицию под расписку, избавив себя от многих неприятностей.

 

Начальная школа  в нашем селе была обычным послевоенным очагом просвещения и воспитания. Она очень отличалась от прежней  румынской школы. Унаследованная скромная инфраструктура плюс советские стандарты взаимоотношения учителей и школьников. Наш учитель часто срывался  на крик. Но, однажды зимой, на перемене, мы так носились, что развалили печку. Вошел учитель, помещение полно дымом, невозможно дышать. Открывает окно и, борясь с приступом  кашли, говорит: «Теперь все, окоченеем! Ротару Мирча, бегом к Чухуру (наша речка), принеси-ка ивовые прутья, несколько!».

Последовал момент, о котором я всю жизнь сожалею. Увидев, что учитель, проверяя на гибкость жердь, махнул  по воздуху несколько раз, черт меня дернул «поразмыслить вслух»: «А теперь не при румынах, бить нельзя!». Я слышал от матери, что она часто получала взбучку за плохое поведение. Ее дядя, Хараламбие Валуцэ, был дьяконом и учителем и наказывал своих  родственников в первую очередь. «Дабы дурь каждому была видна!»

 

Учитель застыл поднятой рукой: « – Кто сказал?».  Все повернулись в мою сторону и, дрожащими коленами, я поднялся за партой. « – А, сын Друка! Не ожидал.… Так значит, теперь мы не при румынах и бить нельзя. А варварски разрушать  и портить все,  можно. И  плохо учиться, быть ленивыми, неблагодарными, можно. Грубить родителям и старшим,  можно. Иди сюда».  И  первый получил трепку.

 

Дома я никому  ничего не говорил. И до сих пор меня преследует картина: наказав всех подряд, учитель, бывший фронтовик, больной и измученный, повернулся лицом к окну и стал ужасно кашлять. И  еще левая рука…  он держал ее неподвижной. Ужасное чувство – отвращения к себе!  Я испытывал такое впервые. Тогда решил быть порядочным человеком, впредь и навсегда. Тем более, что из-за  меня пострадали все остальные. Настолько сильно я  впихнул одноклассника, что тот провалился вместе с ветхой печкой.

 

Старший брат отца (он был ездовым и часто проезжал  мимо школы) только головой качал, услышав невероятный галдеж. Иногда останавливал повозку и входил во двор, чтобы увидеть «наши подвиги» на  большой перемене. Особенно поражало его отсутствие в учениках уважения к учителю. Помню, как дядя говорил: «- Раньше  господин Тутунару еще только с горки спускался, направляясь на занятия из Зэйкань,  а ученики уже затихали…». Впрочем, в досоветские времена в нашем патриархальном селе  не знали не только неуважения к старшим, но и других пороков «новой» цивилизации. Самогон, граненые стаканы и мат стали  входить в обиход там, где  вообще не было алкоголиков. Выпивать, и даже просто посещать сельский кабачок, было позором для неженатого парня.  Жених с подобной репутацией, рисковал получить отказ  даже от самой непритязательной невесты.

 

Штефан Чубарэ, дед по матери, стал для меня символом вечного антагонизма между двумя мирами. Когда в селе Почумбэуць утвердилась советская власть, ему было почти  восемьдесят. Критическое отношение к советским порядкам снискало деду Штефану репутацию своего рода   диссидента. Это доставляло немало хлопот и бабушке, и матери.

Непокорный старик вечно вышучивал сельских активистов. Завидев одного из них, дед, не утерпев, заводился: «Мэй, Тэнасе, я хорошо твоего деда помню – все люди знали, что он шел пахать, засыпал на борозде, и его клевали вороны…». Жертва дедовой иронии, молча, переносила обидный намек. Он считал, что все партийные активисты – из рода ленивых людей. Кто же другой станет вести позорную жизнь бездельника? «Что ты ходишь в ушанке, – не унимался дед, ободренный смятением парня. – Я тебе достану с чердака старую папаху – ее хоть и наседка испортила, все лучше будет…».

 

Преклонный возраст деда Штефана был гарантией безнаказанности. Это обстоятельство немало забавляло «еретика». «Смотри, угодишь в Сибирь», – ворчала бабушка. «Никогда, – возражал дед. – До Сибири меня не довезут, я умру по дороге…». Он чувствовал свое превосходство над ними: он уже почти принадлежал тому единственному миру, над которым был не властен пришлый человек.

 

Выборы. Комсомольцы, опасаясь грядущего скандала, навещают деда Штефана накануне «красного дня». И, щедро долив в голос сахарного сиропу, сообщают: «Вам не надо ходить, вы человек пожилой. Мы к вам сами с урной придем…». Но деда не проведешь: «Ну, уж нет! Вы за кого меня принимаете?». Уговоры домашних тоже безрезультатны. И они в досаде и негодовании машут рукой. У них уже есть печальный опыт. Незадолго до выборов, дед точно также проигнорировал решение семейного совета. Он отправился в Брэтушень, на районный смотр коллективов художественной самодеятельности. Уговорив старушку-вдову составить ему компанию, сплясали старинные, забытые народные танцы, заработав приз и костюм… Так неужели он лишит себя нового эффектного зрелища?

 

Играет музыка, пылает кумач, дед Штефан идет на выборы – держитесь! Высокий, голубоглазый, когда-то блондин, толстовская седая борода. «Bună ziua, doamnelor şi domnilor!» («Здравствуйте, дамы и господа!»)  – с достоинством здоровается дед, и все обреченно настраиваются на скандал.

 

«Какой интересный старик!» – умиляется уполномоченный из райцентра. -  Жаль, что он не говорит по-русски!». «Я не буду голосовать!» – капризничает необычный избиратель. – Мне песню нужно!». «Какую песню, старик?» – спрашивают нетерпеливо активисты. Он объясняет. Уполномоченный снисходительно кивает: давайте, мол! Ему и невдомек, что заказанный дедом романс не только «хулиганистый», но  еще и – о,   ужас! – румынский. Впрочем, приезжему из Сибири сразу и не втолкуешь, что в слове «румынский», есть некий «политический криминал»… И это в отличие от слов «польский», «венгерский»,  «болгарский»,  «чешский» и т.п.

 

Выслушав песню, дед голосует и торжественно благодарит… на чистом русском. Уполномоченный, громко восхитившись, слышит в ответ: «Я служил трем императорам: Францу-Иосифу, Николаю Александровичу Романову, а теперь вот – Иосифу Виссарионовичу. Служу ему верой и правдой, сторожем работаю на мельнице. Нам со старушкой много не надо. Дать бы и ему с его старушкой козу, имели бы по пять литров молока в день – разве не хватит? И не приходили бы тогда к нам в село: сдавайте шерсть, сдавайте мясо, молоко…».

 

Кстати, дед Штефан неважно относился и к румынским властям. Вечный оппозиционер, дед любил дразнить налоговых инспекторов. В пику им обращался к друзьям по-русски и с употреблением имен отчеств: «Ну, Николай Иванович, как дела?». В нашей семье часто вспоминали о том, как сборщики налогов, чтобы уязвить языкастого крестьянина, забрали в счет долга  праздничный наряд его дочки. На гулянье моя мать явилась во всем бабушкином – стареньком, не по росту, но ее все равно выбрали «королевой балла» …

 

Ко второму приходу,  весной 1944, «освободители» навсегда разделили семью Штефана  Чубарэ пополам.  Четверо, два сына, один технолог-винодел и другой преподаватель лицея и две дочери эвакуировались за Прутом. Каждый со своей семьей. И они стали беженцами в собственной стране. В Бессарабии остались дед, бабушка, три дочери и два сына. Самый старший из них,  Андрей Чубарэ, окончил духовную семинарию. По какой-то причине, он не успел эвакуироваться. Несмотря на уговоры и угрозы, не захотел поменять профессию. Лет через десять добился права снова быть священнослужителем. Младший сын, Георге Чубарэ (дядя Гицэ),  пошел добровольцем в Красную Армию, стал офицером. Одна дочь была депортирована с семьей в Томскую область, а мать и старшая сестра разделили судьбу односельчан.
Но вот журналисты, особенно ностальгирующие, не «сдаются», копают глубже: «А вообще то, господин Друк, были ли положительные стороны в советской действительности?». Некоторые спрашивают серьезно, а мне сразу  анекдот приходит в голову. «Бабушка, при ком было лучше жить, при Брежневе или при Горбачеве?» «При Сталине». «Как это!?». «Мне было двадцать. Молодой, красивой. И многие парни за мной ухаживали».  И для моего деда, Штефан Чубарэ, главным критерием оценки ценностей был такой же -  «когда жили лучше всего». Времена правления Николая II ему запомнились эпохой процветания: он был молодым, зажиточным, исполнял обязанности сельского старосты. Поэтому до конца своей жизни остался поклонником династии Романовых.

Теперь я в ситуации той бабушки. Старший внук Мирча-Феликс тестирует  меня: «Дед, были у тебя счастливые дни в жизни? Самых, самых, таких, что запоминаются навсегда». «Немного. Я их хорошо помню. Самое большое счастье испытал в день, когда стал студентом Ленинградского Университета. Помню также день смерти Сталина. Это святой миг моего детства. Потом августовский «путч трясущихся рук» и  декабрь 1991,  «Беловежская пуща». В тот день, когда Советская Империя официально приказала долго жить,  я был беспредельно счастлив». Вижу замешательство мальчика. Смеюсь и  добавляю: «Конечно, был еще один счастливый день. Когда ты родился, мой  первый внук. Осталось ждать и не дождусь, чтобы сбылась мечта всей моей жизни. День воссоединения румынских земель».

 

А как было «при ваших румынах», Мирча Георгиевич? Не знаю. Я часто говорю, что жизнь научила меня главному: пониманию того, что истина должна быть пережита, а не преподана. События, свидетелем которых я был в детстве и юности, сформировали во мне собственное отношение к истории.  Готовых клише о немцах и румынах, русских и евреях, советских и американцах я не воспринимаю. Я доверяю только тому, что видел сам.  И на сегодняшнюю  трактовку   «румынской проблемы» я реагирую с юмором. Удивляюсь откуда у молодых такое доверие к «истине», принесенное извне? Многие безапелляционно клеймят того, чего сами  не видели, не испытали.

 

Континенту наивного бытия моих бессарабских и северо-буковинских крестьян не суждено было выжить. Рано или поздно его все равно смыла бы волна городской советской индустриальной культуры. Он мог бы умереть естественной смертью цветка, чьи лепестки опадают, обнажая скрытый до времени сформировавшийся плод. Подвергнуться отрицанию и быть уничтоженным – разные участи. Сжечь зерно – не то же самое, что дать ему прорасти. Огонь и меч – далеко не диалектические инструменты преобразования жизни.

 

Они, по инерции мышления, продолжают втискивать трагическую страницу  из жизни бессарабцев  и буковинцев в прокрустово ложе ярлыка: «национализм» и «фашизм». Впрочем, как и любое преступление большевизма: раскулачивание и коллективизация, голодомор и  массовые репрессии, депортация народов и политические убийства.

 

      «Советская империя, прежде всего, – идеократическая империя. Мы переоцениваем возможности и масштаб  старых империй и недооцениваем потенциальные возможности и чудовищные последствия, которые таит в себе успешное осуществление  идеократической программы советской империи в глобальном масштабе – не только для внешнего мира, но и для народов  самого Советского Союза. Ведь большевики  могут осуществить свою цель, только принося в жертву собственное население и осуществляя  геноцид чужих народов. Советский тип империализма добивается не просто покорения чужих народов и присвоения их богатств, а он еще ставит своей конечной целью обращение покоренных народов в новую коммунистическую веру, чтобы навязать им коммунистический образ жизни». Абдурахман Авторханов. Империя Кремля. Советский тип колониализма. 1988 г.

 

Было ли что-нибудь положительно в советской действительности? Вот в чем вопрос. Было, конечно. Для меня хороша была  – «хрущевская оттепель», например. Жители сел Бессарабии и Буковины получили свободу передвижения: вместо временной справки из сельсовета, стали выдавать паспорта. Разрешили переписку с родственниками – беженцы в Румынии и депортированные в Сибирь. Исчезли продналоги. В студенческих столовых – хлеб и чай бесплатно.

А больше что? Лозунги и обещания. Добровольная «принудиловка».  Сказки о бесплатном образовании и медицинском обслуживании. «Сталинские» снижения цен. Наука и культура под партийным контролем. Разграбление природных ресурсов. Финансирование «мировой революции». Доносительства и «сексоты», «шарашки» и «железный занавес». Борьба с вражеской радиопропагандой.

      «В беспощадно-кровавой, негативно-безрезультатной погоне за «призраком коммунизма» расстреляны, погибли в войнах, стали калеками и инвалидами, умерли от голода и болезней свыше  50 миллионов соотечественников. Сломаны, исковерканы  судьбы десятков миллионов людей… Большевизм совершил чудовищные преступления против человечности, не имеющие сроков давности!..» Интернет-обозрение: «Красное колесо – преступления без наказания»  www.proza.ru; http://bikol.narod.ru

 

Есть масса работ на разных языках: «Что было хорошего при Сталине в СССР?» и «Что было хорошего при Гитлере в Германии?». Интересны сборники документов: «Преступления большевизма» или  «Обращение ГКЧП к советскому народу».  На выбор, на все вкусы. В моей  же жизни,  весьма субъективно, психологически, лучшие годы –  студенчество в Ленинграде (1961 – 1964 гг.)  и  перестройка  М. С. Горбачева в Черновцах (1985 – 1990 гг.). Самый несчастный я был в те два десятилетия, что приходятся на правление  Брежнева, застойный период 1965-1985 гг. На мое мировоззрение и мою судьбу существенно отразились и события в странах социалистического лагеря: Венгерское восстание, Пражская весна, Польская «Солидарность».

Отрезанные от тела родины, мы  были беззащитны перед наганами и мандатами красных конкистадоров. В Бессарабии и на  Буковине наш  румынский мир медленно сокращался. Как шагреневая кожа. Он погибал. И вместе с ним наши осушенные реки и вырубленные леса. Разрушенные храмы, винодельни, маслобойни и мельницы. Наши обычаи, принятый стиль поведения и прародительский моральный кодекс. Так росло наше послевоенное поколение, в годы жестокого противостояния двух цивилизаций. По рождению и воспитанию я целиком принадлежал одной из них. А наплыв  миссионеров с Востока был перманентной  войной. Против моих предков. Против моей национальной  идентичности. Против завтрашнего дня моего поколения. И, особенно,  против  сельского бытия и  милых, любимых до слез моих крестьян.

Я мечтал что, вернувшись однажды на родину, обнаружу, что деревенская культура не растворилась в культуре иной. Я не желал ей той страшной насильственной смерти слияния с городом, которую уготовили ей теоретики «научного коммунизма». Мне приходилось часто побывать в глубинке России. И всю жизнь боялся, что бессарабское и северо-буковинское село  постигнет асфиксия русской деревни, на чьем растерзанном горле навсегда останутся синие следы железных пальцев коммунистов. Я желал увядающему миру естественного перевоплощения в некое новое качество.

 

Как депутат  парламента  Республики Молдова в 1990-1992 гг., я часто наблюдал вспышки ненависти и схватку «интернационалистов – колхозных гусей» и  «националистов – диких гусей». Мне было ясно: депутаты левого берега, аграрии, партийная номенклатура готовы на все ради сохранения Советской Идеократической Империи. Для них это означало гарантией выживания  ВПК и АПК и, тем самым, своих привилегий. И в памяти приходили  слова апостола Петра: «Смотри, ноги тех, которые тебя вынесут, уже стоят за дверью».

В 1990 году, будучи во главе правительства, я наивно полагал, что Республика Молдова выйдет из категории бедных стран, нуждающихся в помощи, утвердится на мировой арене, отказавшись от идеи самоизоляции. Поток переселенцев из села в город повернет вспять. Настанет время, когда горожане будут заселять деревню, когда частная собственность на землю и земледельческие орудия возродит Бессарабию и Буковину. Я пытался «примерить» достижения стран “постиндустриального” мира, где городская промышленная цивилизация оплодотворила сельскую патриархальную культуру. Акт сложения и деления дал  вроде приемлемое усредненное. Я видел приметы этой новой нивелированной цивилизации в Италии и в других странах. Однако  и тогда я не думал, что мы должны  строить постсоветское  общество строго по западному образцу.