2.Via prima - Начало пути 

"Освободители"

«Указ и.о. президента Михая Гимпу о назначении 28 июня Днем советской оккупации - "никакой не скандальный". Если мне кто-нибудь не верит, пусть прочитает Ефросинью Керсновскую, "Наскальные записи". Там подробно описано, как проходили депортации, как погибали молдаване в Нарымском крае. 28 июня можно взять за точку отсчета. Можно взять 29 июня. Можно взять 30, можно 1 июля. Я не понимаю, как конституционный суд может отменить факт оккупации Бессарабии? ... Молдавское вино на российской таможне уже задержано, молдавские гастарбайтеры могут быть высланы на родину, а цена на газ может вырасти втрое. Вот истинная причина воплей со стороны членов коалиции, либералов и демократов. Они не только либералы и демократы – они трусы. А вот Михай Гимпу – не трус. А что касается коммунистов, то мало ли они вопят. Они вон у нас на сталинскую могилу возлагают цветы. И вообще, дни оккупации, если все их обозначат – Латвия, Эстония, Литва, Венгрия, Польша, - у нас целый год будет расписан. И все правильно – оккупировали. Надо отвечать"

Валерия Новодворская, российский политический деятель и журналист: «В Молдове идет восстановление исторической истины», в интервью "Эхо Москвы". 

Источник: vesti.md, Пятница, 09 июля 2010, текущий №75 (1283)

При всей нелюбви к прошлому, вспоминать о нем меня побуждает и чувство справедливости. Меня всегда возмущало стремление представить схватку завоевателей и завоеванных на  земле Бессарабии и Северной Буковины как брак по любви, освященный хлебом-солью. Наше поколение - поколение свидетелей - знает: этого не было.

Культурная абсорбция приняла форму порабощения. А ведь тому миру, в котором я вырос, были, по сути, несвойственны резкие перемены. Здесь еще недавно дед не мог себе представить иного будущего для своего внука, нежели собственное прошлое.

А красные миссионеры, обуреваемые жаждой переустройства, взорвали жизнь динамитом новой веры.  И эта вера была тем единственным, что они принесли с собой. Большевики не могли дать покоренному народу новых знаний и навыков. Они не могли вытравить из его сознания восприятие навязанного стиля жизни как  абсурдного.  Они выворачивали наше бытие наизнанку. Людей насильно лишали собственной истории. Собственной идентичности, традиций и  обычаев.  Наше поведение регламентировалось «освободителями» под дулом пистолета. « -  Vin ruşii!» (« - Русские идут!») - звучало как « - Землетрясение!»  Это и стало катаклизмом. 

«Всюду, куда мы приходили (до войны или после), тут же начинали ломать хребты народам. И чем меньше был народ, тем больнее воспринимал он идейно-коммунистическую агрессивность. Делал это не русский народ, не грузинский и не казахский... Это помешанные на фантастической идее установления «Царства Небесного на земле», это коммунистические вожди и ими прочие оболваненные　— это они повинны в том, что необъяснимой, необоснованной ненавистью к России пылают нынче народы Прибалтики, которым, между прочим, в коммунистические времена материально, по крайней мере, жилось уж никак не хуже, чем русским. Этого они не помнят. Они помнят эшелоны и КГБ... И это их право — что помнить». Леонид Бородин. Кому каяться? www.apn.ru 2009-10-30  

От родителей я узнал, что они  выдержали настоящее сражение за право назвать первенца старинным румынским именем, которого нет в святцах. Их поддержал дед по отцу Остин Друк. Он и повел переговоры с воинственно настроенным батюшкой: " - Вы что - большевики? Законы церкви   не уважаете?".  Дело в том, что ребенок родился в  день святого Пантелеймона, и он обязательно должен быть назван этим именем.  Все же, общими усилиями удалось меня зарегистрировать, уговорив  другого представителя власти  - примара. Не обошлось, видимо без бочонка вина. Я стал тезкой личности валашского господаря Мирчи чел Бэтрын.

Не знаю, обиделись ли Православная церковь и святой Пантелеймон на нас. Как бы то ни было, я благодарен родным за имя. Кстати, на протяжении долгих лет прожитых в Союзе мне часто приходилось отражать попытки  поменять мое имя на «Михаил» или «Дмитрий». 

История повторяется уже в советское время. Я решил назвать первого ребенка именем жены «Марианна», только наоборот - «Анамария». В бюро ЗАГС отказали регистрировать. Небрежно сунули мне под нос  «Утвержденный список имен» и  раздраженно добавили: « - У нас нет таких имен». Я флегматично процедил сквозь зубы: « - Но у вас и детей таких нет» - и удалился. 

Месяца три позже, я поехал в Почумбэуць. Здесь сюрприз. В результате укрупнения колхозов сельсовет перешел в соседнее село Почумбень. Но мне повезло. Председателем оказался односельчанин, друг детства. Я не стал рассказывать ему всю историю. Просто, приехал зарегистрировать ребенка в своем родном селе.

Рядом, в сельпо, купил ящик водки, достал стаканы и прямо во дворе сельсовета  стал угощать. « - По какому поводу?» - спрашивали. « - У Мирчи дочь родилась!», - радостно сообщал секретарь, уполномоченный наливать всем прохожим. К вечеру, когда стали оформлять документы, председатель сказал: « - На, запиши сам, грамотно, по-русски, все как положено».

И записал: «Друк Анамария-Чезара Мирчевна». Чтобы все были счастливы, я учел и просьбу бабушки, матери моей, и добавил «Чезара». Когда родилась вторая дочь, я поступил иначе. « - Будьте добры, помогите мне советом. Жена и  теща настаивает назвать дочку «Евой» а мне нравится имя «Корина».  Как лучше?». 

Сотрудница  бюро  ЗАГС  торопливо забрала документы,  проверила и удивленно спросила: « - Зачем вам «Ева»? Вы же молдаване, оба родители! Пусть уж «Карина» будет». 

 События, свидетелем которых я был в детстве и юности, сформировали во мне собственное отношение к жизни. Его уже ничто не могло поколебать. Детьми мы покорно разучивали в школе: «Сталин дал нам светлую жизнь...». Но то, что происходило вокруг, лишало нас всякого доверия к словам учителей.

«Светлого» в моей детской жизни было очень мало. Летом вставал на заре  и гнал коров на пастбище. Привычка вставать засветло у меня с тех самых пор. Я и теперь чувствую себя в отличной форме рано поутру. Многие удивляются тому, что деловые свидания я назначаю необычно рано. В память о детстве осталась походка мальчишки, который ходит на цыпочках оттого, что босые ноги вечно в ранах... Мне было шесть лет, а я уже научился управляться с коровами - и даже с теми из них, что имели весьма вредный характер.  

Раннее детство мне запомнилось непрекращающейся малярией. Лекарств от нее не было, и, прежде чем удалось достать хинин, бабушка вываривала полынь и поила меня отваром. Я до сих пор помню эту горечь - и ощущение пронизывающего холода в тридцатиградусную жару. Помню, как уснул в траве, где меня и отыскали вечером, после того, как коровы сами пришли домой. Пришлось нести меня на руках - идти сам уже не мог. 

Помню март 1944 года, в нашем доме ночуют советские солдаты. Все спят на полу, на соломе. Я беспрестанно просыпаюсь, смотрю на погоны, автоматы. Утром гости встают, просят, есть. На столе тарелка с овечьей брынзой. Солдат хватает ложку и набивает рот, мгновенно изображает на лице отвращение – «гадость та соленая!» Я не отвожу взгляда, охваченный изумлением -  неужели взрослый дядя не знает то, что знает даже ребенок - берешь большой кусок мамалыги и чуточку-чуточку брынзы...

А вот я дома один. Заходит солдат. Хватает с подоконника бутылку с керосином - и в рот... Бутылка летит на пол и разбивается, солдат плюется, разражаясь ругательствами... А я чувствую себя виноватым: не знаю по-русски, не мог предупредить...  

Наверное, примерно так поражались когда-то инки, не видевшие лошадей, неведомым кентаврам - белолицым всадникам-испанцам. Помню, как я, сидя на заборе, с ужасом и любопытством глядел на колонну танков и повозок. Особенно поразила мое воображение «печка на колесах» - полевая кухня с дымящейся трубой.

А радистки с накрашенными губами, танцующие под баян друг с дружкой? Что такое помада - мы не знали, а приглашать на танец девушке девушку считалось большим позором. Раскрыв глаза и рот, я смотрел, как солдаты грызли орехи в зеленой кожуре, как запивали сырой водой из колодца кукурузу, которую мы охотно пекли им на костре. Любой крестьянский мальчик знал, что делать такие вещи нельзя....  

А однажды, придя, домой, я увидел: люди в гимнастерках раскопали наш огород, вырвали лук, петрушку, перекинули через забор. Понадобилась яма. И рыть ее решили в мягкой огородной земле. Остались мы без овощей. Я, чтобы отомстить, стянул у зазевавшихся солдат пилотку, отнес ее на голубятню. Потом туда же - автоматный диск. Когда отец вернулся с фронта, я все ему рассказал. Он сразу же  сдал диск в милицию под расписку, избавив себя от многих неприятностей.  

Ни румынских, ни немецких солдат я не видел,  не помню их. Будучи уже на первом курсе, я приехал навестить родных и как-то, заглянул по-соседски дед Тарпан. Не застав отца, подмигнул мне: «- Сбегай-ка в погреб. А я тебе расскажу, как мы с твоим отцом воевали!».  

Рассказ деда был построен на контрастах. Как и мои собственные сегодняшние воспоминания. О красной армии, и особенно об офицерах, он отзывался весьма нелестно. На бессарабцев, прошедших школу королевской муштры, они производили впечатление босяков. Самозванцев. Деду Тарпану на всю жизнь запомнилась сцена, свидетелем которой он был в Днепропетровске. Там наших земляков готовили к отправке на фронт. Два офицера конвоируют третьего, пьяного и сквернословящего. «- Мы думали - ну, его точно расстреляют на месте. В румынской армии сержант - и тот шел по улице так, что ему солдаты за двадцать шагов честь отдавали...».

Односельчанин все вспоминал своего капитана-румына: как на нем форма сидела, какая выправка была, какой крест на груди... А потом - тех советских офицеров, которых караулил, охраняя гауптвахту. И еще - пьяного танкиста, который под перекрестным огнем выбрался из подожженного танка и, вместо того чтобы ползти, укрываться рядом,  в разрушенном здании,  он, матерясь, кричал: «- Кто посмел? Выходи, гад!», пока его не изрешетили немецкие пули.  

Там же, в Днепропетровске,  отец видел, как развлекались новобранцы сибиряки, которым наскучила монотонная лагерная жизнь. Увидев выходящего из церквушки священника, кто-то из солдат, в шутку, отдал приказ целиться. Батюшка растерянно вскинул руки вверх, выронив свою ношу. Довольные участники «игры в расстрел» разразились хохотом.

Наверное, эта сцена сильно задела моего верующего отца. Когда напуганный и униженный священник поравнялся с его стрелковой ротой, с молчаливым осуждением наблюдавшей за происходящим, Георге Друк отдал команду - и его земляки выстроились в почетный караул.

Бедному церковнослужителю пришлось пережить еще одно потрясение: ему воздали почести, которые, по уставу румынской армии, полагались капеллану. Когда нерусского вида солдат встал на колени перед священником  и поцеловал ему руку, тот с дрожащим голосом спросил:  «- Кто вы, божье люди?».  «- Румыны. Из Бессарабии и Буковины». Старик прослезился и благословил своих неожиданных защитников. Эту быль я услышал несколько раз от своего соседа, участника войны деда Тарпан. 

Георге Друк  прошел хорошую сержантскую  школу в румынской армии, что очень помогло ему потом, в траншеях Восточной Пруссии и в уличных боях при взятии Берлина. Когда забрали в Красную Армию, в марте 44-го,  деду Тарпану стукнуло 50, отцу моему было 28 лет, а другому  соседу, Георге Ешану - 15. Отец был смуглым и черноусым, за что русские  дали ему  прозвище «грузин».  Кстати, в нашем роду мужчины, как по отцовской линии, так и материнской были, как правило,  голубоглазые блондины, а женщины смуглые, черноволосые. Только отец, я и  два брата были исключением. 

В ожидании отправки на фронт, нашелся односельчанин, донесший  на отца: «- Друк служил в румынской армии…  и даже имеет какой-то чин». Узнали  мы об этом много лет позднее от него же. Будучи при смерти,  стукач позвал отца проститься, по обычаю. « - Георге! Я  сообщил тогда начальству, в Днепропетровске, что ты «бывший румынский офицер». Надеялся, дадут что-нибудь поесть. Я не переношу голод, а нас кормили, помнишь, одной капустой квашенной. Потом, в 49, как член партактива, я настаивал перед комиссией, чтобы включить тебя в списки кулаков для высылки в Сибирь.… Прости меня, Георге!» 

Отца допросили долго, основательно. Вместо наказания ему поручили вести строевую подготовку на румынском языке с бессарабцами и буковинцами, не владеющими «пока» русским. Видимо, рассудили прагматично: «главное подготовить  мало-мальски этих молдаван и отправить их на передовую, а там посмотрим».

Занятия шли отлично. И это немало раздражало. Однажды, проверяющий штабной офицер в высоком чине, понаблюдав за тем, как бывшие румынские, а теперь - советские солдаты строятся и маршируют на плацу, недовольно поморщился: « - Это что, королевская гвардия? Не нужно, перестарались... Проверьте, умеют ли стрелять и вперед  на Берлин!». 

По датам рождений на обелисках павшим, которые установлены во всех городах  и селах  Бессарабии и Северной Буковины, видно: на войну забирали мужчин в возрасте от 14 до 50 лет. Гнали на фронт, как пушечное мясо, - голодных, не понимавших приказов на русском, не знавших ничего из того, что полагалось знать солдату...  

Односельчане-фронтовики нелестно отзывались не только о своих командирах. Я помню их поражавшие воображение рассказы о том, как Сталин якобы собственноручно расстрелял свою жену. Как поднял руку на Жукова. Маршал представал в этих описаниях неким почти фольклорным героем, носителем доброго начала, обещавшим крестьянам землю... Я уверен: никакой любви к «отцу народов», усыновившему нас против нашей воли, у моих односельчан не было. Да была ли она вообще? 

  Голодомор

Я рос в годы жестокого противостояния двух цивилизаций. По рождению и воспитанию я целиком принадлежал одной из них. А наплыв  миссионеров с Востока была войной против патриархального сельского бытия, против меня и моего поколения. Наш мир медленно сокращался. Как шагреневая кожа. Он погибал.  И вместе с ним наши осушенные реки и вырубленные леса. Разрушенные храмы, винодельни, маслобойни и мельницы. Наши обычаи, принятый стиль поведения и прародительский моральный кодекс. Мир наш был беззащитен перед наганами и мандатами красных конкистадоров. 

 Голод 1947 года - в Бессарабии - словно страница, вырванная  из большевистского "Краткого курса..." Его матрицей был довоенный голод на Украине и в России. Невыносимые условия жизни, дезорганизация и деморализация, сильнейшее отчаяние, готовое выплеснуться на любого, указанного сверху, "врага". Все это было необходимо для того, чтобы воспитать в крестьянине дух азиатского рабства и заставить безропотно таскать каменные блоки в основание пирамиды колхозного строя.  

Пятьдесят  лет следы голодомора пытались стереть из памяти. Но не смогли. Этот страшный год я и сейчас помню очень хорошо. А ведь мне было шесть лет... На пару с дедом мы ходили по дворам и нанимались   рыть на кладбище могилы  умершим от голода - их хоронили без гробов. Дед говорил: нас двое, я и  помощник. "Помощник", которому впору было  еще пешком под стол ходить, изо всех сил старался оправдать свой кусок хлеба. Забравшись в яму, я набирал в пилотку землю  и вытряхивал ее наружу. В этой почти гамлетовской сцене не было той иронии и «философии», которые бы позволяли смириться с ее трагичностью. Их и не могло быть перед лицом царя-голода, грубого и безоблачного. 

Именно в сорок седьмом в нашем селе умерли многие фронтовики. Тех, что выжили,  быстро свели в могилу раны и перенесенные после войны лишения. В 1959 году умер  в больнице Георге Чубарэ младший брат моей матери. Бывший танкист, офицер, раненый в Белграде, он работал после демобилизации в УВД города Бэлць.  Огромными глазами я смотрел на то, как дядя разбирает и чистит свой пистолет. Перед тем, как уйти на службу, он просил бабушку сделать ему припарку на рану. А со службы приносил иной раз паек, буханку черного хлеба, казавшуюся нам огромной. Я был любимым племянником и всегда получал свой кусок. 

Сначала мы съели теленка, которого все равно было уже нечем кормить. Его опалили и приготовили вместе с кожей, как это делают с молочными поросятами. Осталась корова. Ее держали в доме, оберегая от воров. Каждый день все получали по стакану молока. Вторым сокровищем был мешок кукурузного зерна. Невесть где раздобыв его, отец пуще глаза берег этот залог жизни семьи. Он даже спал на своем мешке и, восседая на нем, был справедливее, чем спикер английского парламента.  Раз в день дед с бабкой, мать и я получали ровно по сто граммов кукурузы - полстакана.

Глава семьи был очень щепетилен в дозировке и глух к уговорам. Мы терпели и подчинялись ему, как капитану корабля. Однажды собственная мать пришла умолять его дать кукурузного зерна для ослабевшего ее мужа. Отец дал ей только кусок жмыха и сказал, скрывая боль: " - Мама, не могу. У меня все сосчитано".  А потом, показав в мою сторону, он  добавил: " - Мы должны умереть все, но спасти его". 

Один Бог знает, откуда у отца брались твердость и мужество. В обмен на драгоценный мешок, отцу предлагали мебель и даже землю, но он был непреклонен. Я всегда поражался его умению говорить "нет". К несчастью, сам я, как правило, говорил и говорю  только «да».

Свое добро мы к тому времени уже почти все обменяли. Первой из дому унесли старинную кровать. Потом дед отвозил в Черновцы и Могилев-Подольск ковры, сработанные бабушкой, признанной во всей округе  мастерицей. Бабушка долгие годы  занималась  ковроткачеством, обучила этому искусству  одной из тетушек, которая и сделала моим дочерям в подарок по ковру. Мне было до слез жаль ковра моей бабушки, висевшего у моего изголовья - на нем были вытканы мальчик с дудочкой, овечкой и собачкой. За ковер давали три килограмма картошки. Менялись у ворот казармы. Почему? Страшно вспомнить, до какого безумия доводил людей голод. Близость солдат была гарантией того, что тебя не убьют при обмене. 

Слухами о людоедстве полнились села нашего края. Дядя, работавший в милиции, рассказывал о том, как люди исчезали,  а потом обнаруживалось, что их закололи "на котлеты". Одна из моих теток   пропала  без вести, уехав на поиски продуктов. Мы до сих пор так ничего и не знаем о ее судьбе, и частенько годы спустя в голову закрадывались страшные мысли… 

Помню, как мы, дети, искали мышиные норки в полах амбара в надежде выковырять оттуда несколько зерен. Когда я пошел в школу, на мне были американские ботинки нежно-розовой бычьей кожи из посылок союзников. Глядя с вожделением на их языки, казавшиеся такими сочными, мой ровесник, сосед Титус Хэбэшеску предложил: " - Слушай, Мирча, давай-ка их сварим..." 

Из того же фонда помощи в школе детям давали по утрам по ложке сахару. Подходя по очереди к учительнице, стоявшей со столовой ложкой в руке и требовавшей: " - Открой рот!", мы просили насыпать сахар на ладонь. Учительница сердилась, не понимая: ведь ладонь потом долго можно было лизать, продлевая ощущение сладости... 

 В школу я пошел шести лет: очень уж плакал и уговаривал родителей, ведь все соседские ребята уже были школьниками. По утрам собирался, насыпая за пазуху немного жмыха. Но потом старшеклассники, приметив это, завели привычку вытряхивать из меня "обед", бесцеремонно перевернув головой вниз и держа за ноги.

Стоит ли говорить о том, что голодали не все? Вопреки изобретенному большевиками моральному и материальному закону "выравнивания температур", одним почему-то всегда было холодно, другим же - во всех отношениях тепло. Коммунистическая эсхатология всегда была блефом. Сильный индивидуум, отыскивая меру добра и зла, и распределяя награды, соизмеряя вину и наказание, всегда пользовался своим правом обделить бессильного. 

Стоит ли доказывать то, что для сельского актива сорок седьмой был пиром во время чумы? Для управления - пусть речь шла об управлении толпой безмолвных полутрупов - требовалась стимуляция: в виде особо плотных пайков. Абсолютная власть давала возможность растащить все, до чего дотягивались руки. В том числе - жалкий жмых и сою, что  поступали по ленд-лизу. Легко представить себе, какую ненависть возбуждали в голодных сытые и наглые, те, кто грабил и насиловал, устраивал   пьяные гулянки.

Одного из уполномоченных, отыскавшего у нас на чердаке последний мешочек с фасолью, я запомнил. Чтобы он не мог спуститься вниз, я утащил лестницу, и парень в досаде швырнул находку мне на голову, но не попал... У нас в селе рассказывали историю о женщине, зарезавшей собаку и пригласившей начальство «отведать» мяса последней овечки. Когда косточки были обглоданы, хозяйка, обуреваемая мстительной яростью ветхозаветной Деборы, объявила гостям о своей проделке. Ругаясь, они пулей повыскакивали во двор...  

Быть может, это была сказка, придуманная в утешение. Одно я знаю точно: никого из тогдашних "активистов" через год-два в селе не осталось. Их судили за «разбазаривание семенного зерна и разворовывание экспроприированных продуктов ". Однако те, кто сменил их, признаться, тоже не вызывали особого уважения. 

Интеллект представителей покоренных племен, стремление наших крестьян к созиданию частной собственности не могли служить целям советской власти. Впрочем, инженеры, проектировавшие социализм как восьмое чудо света, и не рассчитывали на эти качества личности. Человек устраивал их как стадное животное, чьи потребности в пище, питье, одежде и жилище можно умело регулировать, направляя в нужное русло. С точки зрения натуралиста, который желал бы проверить, до какой грани аморализма может довести человека голод, эксперимент 1947 года, наверное, можно было бы назвать блистательно удавшимся.  

   *  *  *  

МОЛДАВСКИЙ ДЕКАМЕРОН 

Тайное общество   «ВИЗ»  -  «Выпить и закусить»

Его организовал в Кишиневе нарком просвещения Макарий Радул  

Принято думать, что при Сталине, во времена «железной» дисциплины, нравы были чище, коррупции не было, а чиновников держал в узде страх перед начальством. Так ли это на самом деле? Факты – упрямая вещь. Силой заставить человека быть человеком невозможно. Были при Сталине и казнокрадство, и воровство, и адюльтер, и педофилия.…  Судите сами. 

Конец войны был тяжким временем для Молдовы. Было голодно, не было самых нужных промышленных товаров, а тут еще смена власти.… Уже в ходе Ясско-Кишиневской операции в республику была введена 25-я дивизия НКВД. Вместе с местным филиалом этого грозного ведомства (нарком Михаил Маркеев) и НКГБ (нарком Иосиф Мордовец) она начала «зачистки», сопровождая их грабежами, насилием, избиениями, арестами, а иногда и расстрелами.   

 Чувствуя полную безнаказанность, «силовики» бесчинствовали. Нарком внутренних дел Маркеев, например, длительное время не обращал внимания на жалобы и.о. первого секретаря ЦК КП (б) М  Никиты Салогора в Москву и закрывал глаза на разгул подчиненных. Потом оказалось, что он и сам нечист на руку. В 1946 году Маркеева тихо уволили.  

От военных не отставали и гражданские лица. Хотя много сказано о чрезмерной суровости наказаний при Сталине, отметим странную закономерность – мелких воришек «за три колоска» могли посадить на несколько лет, зато крупных жуликов в худшем случае снимали с работы. Так, председатель Сынжерейского райпотребсоюза Колотюк, в конце 1944 года возглавил группу расхитителей, укравших 5 тонн соли и других продуктов на 535 000 рублей, однако сведений о его наказании нет. Сынжерейский район входил в Бельцкий уезд. Именно здесь первый секретарь Липканского райкома Антонов распорядился раздать партработникам собранные крестьянами для продажи  9 тонн хлеба. За что был всего лишь снят с работы и исключен из партии! Судьба хлеба неизвестна. Второй секретарь Бриченского РК Сальников, чья виновность в «половой распущенности» была установлена с неопровержимой достоверностью, был отозван из района и послан на работу в партшколу. Только после вмешательства ЦК КП (б) М Сальников был с выговором снят с работы.  

Даже в условиях ужасающей нищеты и скученности населения, партработники не желали жить как «простые советские люди». В то время как рядовые граждане ютились по нескольку человек в одной комнате, партработники жили в квартирах из нескольких комнат, а к тому же занимались «самоснабжением». Подняли голову «бизнесмены»: Бельцкий уком партии наладил подсобное хозяйство, а продукцию сбывал по завышенным ценам через своих людей на рынке. Доход прикарманивало уездное начальство. 

 В обстановке круговой поруки республиканская власть получала сообщения о безобразиях в уезде, но виновных не наказывала. В итоге работники уездного и Бельцкого городского комитетов партии беспрепятственно воровали. Так, заведующий отделом пропаганды Бельцкого горкома  Большаков взял себе в виде зарплаты за 7 месяцев 26 000 рублей, но работать и не думал. Инструктор укома Тимощенко самочинно заявился в магазин, забрал с собой два понравившихся ему ковра, ничего не заплатив. Жена второго секретаря укома Голощапова от безделья принялась торговать макухой на рынке.   

Процветала свободная любовь. В Тараклийском районе после войны пользовался популярностью подпольный публичный дом для партработников, ими же и организованный. В Бельцком уезде  второй секретарь Сынжерейского райкома комсомола Размотнева, имея десятки любовников, заразила сифилисом двух уполномоченных райотдела НКГБ. Секретарь Бельцкого укома Н. Корнеев, не разведясь с первой женой, вступил во второй брак с инструктором того же укома Кискиной. Таких примеров было не счесть.  

Осенью 1947 года уезды были ликвидированы, а чиновники получили новые теплые места. Так, бывший первый секретарь укома Корнеев был переведен первым зампредом Совмина МССР, впоследствии занимал ряд ответственных постов. Многочисленные комиссии из Москвы с ужасом называли Молдову «мелкобуржуазной республикой» и не могли понять, что происходит. В документах тех времен нашла отражение ожесточенная борьба с «частнособственническими инстинктами» людей, которые были по происхождению рабочими или крестьянами. Большинство не имело ни образования, не профессионализма, скудно питалось, и жило в кошмарных условиях. Эти люди воспринимали, как манну небесную возможность приехать в Молдову, где их таланты и развернулись. Скандалы в партийных кругах следовали один за другим.  Особенно громко отзывались ЧП с сексуальным подтекстом. Одним из самых скандальных было «дело Каменного». 

 Степан Каменный, председатель Бравичского райисполкома, заняв этот довольно высокий пост, принялся резво решать свои личные дела. Обеспечил себя новой мебелью и одеждой, организовал подсобное хозяйство и торговлю на рынке. Каменный так увлекся, что перестал бывать на работе, не забывая при этом являться за зарплатой. Вскоре Каменный «положил глаз» на принадлежавшую исполкому «полуторку» и приспособил ее под «маршрутное такси». Проезд сделал платным, причем сдирал втридорога, а машину забивал людьми в таких количествах, что однажды она развалилась. Полуторку починили, и  председатель разъезжал на ней по району, охотясь на дамы. Завидев понравившуюся крестьянку, Каменный подзывал ее и после краткой беседы настоятельно требовал секса. Что он обещал – неизвестно, но отказов не было.  

Дамы, испытавшие «прелести» интимного общения с Каменным, много болтали об этом. Слухи распространялись по району, и дошли до ушей секретаря Бравичского райкома партии Трофима Паскаля (впоследствии – секретарь Президиума Верховного Совета МССР). Паскаль распорядился расследовать происходящее и доложил в ЦК КП (б) М, что считает необходимым освободить Каменного от должности. Уволенный герой жаловался добрый десяток лет, портя нервы работникам ЦК. 

 Архивы хранят сведения еще об одном скандале. Некий Варфоломеев, старший пионервожатый Сэрата-Галбенского детского дома в Хынчешть, оказался педофилом. В детдоме царили ужасающая грязь и хаос, дети были грязными и неухоженными. Удовлетворяя свои садистские наклонности, Вартоломеев зверски избивал малышей за пустячные провинности, а девочки жили как рабыни в гареме падишаха. Секретарь райкома комсомола Ведрашко, узнав о происходящем, поощрил друга, послав на курсы пионервожатых. И даже посоветовал взять с собой туда одну из девочек. Когда о случившемся узнали в ЦК КП (б) М, Варфоломеев был арестован и привлечен к уголовной ответственности за изнасилование.  

Но самым скандальным в истории «сталинской» Молдовы оказалось дело «тайного общества ВИЗ» - «Выпить и закусить». Его основали нарком просвещения Макарий Радул и его заместитель Онуфрий Андрус. До начала войны Радул был директором тираспольского, а позже кишиневского пединститута. «Всевидящее око» госбезопасности «не заметило», что жена Радула, Ксения открыто сотрудничала с румынской администрацией, ездила на приемы, даваемые румынским правительством, в ее доме встречались представители сигуранцы и полиции. Кому другому такой брак навсегда сломал бы карьеру. Но Радул, хорошо зная прошлое жены (о чем заявил на пленуме ЦК КП (б) М в январе 1951 года), был спокоен. Какие услуги он оказывал власти – неизвестно.  

Еще покруче Радула оказался его заместитель Онуфрий Андрус, которого в 1941 году выгнали из партии за нежелание эвакуироваться. В те дни Андрус исчез и объявился несколько суток позже в обозе отступавшей советской администрации, объяснив, что получил «специальное разрешение» Бюро ЦК КП (б) М устроить свои личные дела в трехдневный срок, и лишь потом присоединиться к эвакуировавшемуся аппарату ЦК.  

 В хаосе и неразберихе,  Андруса никто слушать не стал. 19 июля 1941 года «за дезертирство» его исключили из партии, сняли с работы замнаркома просвещения и поручили прокуратуре МССР завести уголовное дело. В тюрьму Андрус так и не сел, два года добивался восстановления в партии, но безуспешно. Однако на рубеже 1943-1944 годов в его судьбе произошел умопомрачительный поворот.   

 Шедшая в обозе наступавшей советской армии, новая  молдавская советская администрация  ощущала острейшую нехватку кадров. И, 23 декабря 1943 года,  Бюро ЦК КП (б) М, простив все грехи, спешно восстановило Андруса в партии. А 23 февраля 1944 года он стал директором молдавского пединститута вместо того же М. Радула. Несколько месяцев спустя, Андрус стал заместителем наркома просвещения, вернувшись на довоенную должность.  

Андрус стал подбирать в аппарат ведомства бывших активных сторонников румынских властей. Но больше всего шокировало партийных и гэбистских агентов не это. Андрус, вместе с другим замнаркома Полиной Губской и начальницей спецчасти наркомата Андрейчук, освоившись в новой для себя роли, начали «морально разлагаться». Троица хапала бесхозное имущество, в том числе одежду и мебель. Не гнушались мародеры имуществом церкви. Присваивали большую часть получаемых наркоматом ордеров на промышленные и продовольственные товары.   Андрусу было едва за 35 лет, Губской – 22 года. Вскоре компания создала знаменитое тайное общество «ВиЗ» - «Выпить и закусить» (благо и того и другого было в избытке). В него ступали все новые работники наркомата. Чтобы оповестить коллег об очередной пьянке, Андрус давал указания секретарше печатать приказы. Радул обо всем знал и сам иногда принимал участие в разгульных вечеринках, всегда завершавшихся дикими сексуальными оргиями.  

Так продолжалось несколько месяцев – пока не «стукнули» доброжелатели из наркомата, завидовавшие «сладкой жизни» коллег. Однако страшных кар не последовало. В ноябре 1944 года нарком Радул был переведен на пост замнаркома. Впоследствии его ждал фантастический взлет в Бюро ЦК КП (б) М (1947 год), и даже прыжок в кресло секретаря ЦК КП (б) М по агитации и пропаганде (1949 год). С этого поста он был снят в мае 1951 года за защиту «националистов» (историка Наума Нарцова, написавшего свой вариант истории Молдовы, где Россия и русские, хотя и с рядом оговорок, были показаны как оккупанты). Позже Радул занимал руководящие посты в институте экономики, а в 1965-1971 годах был первым заведующим отделом географии АН МССР. На этом посту и умер в 1971 году.  

Заместитель Радула, Андрус, пользовавшийся репутацией заядлого бабника, сменил после 1944 года много ответственных постов (официальная история Молдавского педуниверситета, ссылаясь на эту нашу статью, дала Андрусу крайне нелестную характеристику). И смерть его оказалась столь же потрясшим всех событием, как и биография в целом. В 1959 году он внезапно покончил с собой, выбросившись из окна. Андрус оставил записку, в которой объяснял самоубийство травлей коллег. 

 Пережила всю троицу самая молодая – Полина Губская. Прославившаяся необыкновенной красотой, молодая женщина не пострадала при перетряске наркомата. Она работала заведующей отделом, а потом и секретарем кишиневского горкома партии. Преподавала на кафедре педагогики МолдГУ, а в 1967-1977 годах заведовала ею. Выйдя замуж, в 1971 и 1974 годах, под фамилией мужа, опубликовала «Очерки истории КГУ». В начале 1990-х, Полина уволилась из университета и уехала в Москву, где живет, и по сей день.                    

 Руслан ШЕВЧЕНКО,

доктор истории     

       www. baza.md     8 мая 2008

Кулаки 

...6 июня 1949 года я проснулся, растормошенный матерью. В воздухе витало беспокойство, охватившее все село. « - Гони коров в поле, если что - не возвращайся, ночуй там!» - шепнули мне. Сонный, хромая, я в недоумении поплелся за ворота... Отец проводил меня тревожным взглядом: он всегда был наготове. Его служба в румынской армии воспринималась как «компромат», а служба в   советской и две медали «За отвагу» - как индульгенция. Отец участвовал в форсировании Одера, взятии Берлине, до сентября 1946 года служил в Германии. Он всегда держал наготове солдатскую книжку и справку о пленении рядовым Георге Друком немецкого экипажа. А также завернутые в скатерть вещи, приготовленные на случай, если все это не поможет. Два или три раза, рассказывал отец, он был включен в списки. Проверили документы и ушли... Что могло перевесить на этот раз - не знал никто.  

В том году забирали «богатых», позже, в 1951-м - «сектантов». Одного из «кулаков» я хорошо знал. Ион Зарэ, сосед Остина Друка, моего деда по лини отца, всю жизнь копил на приданое четырем дочерям. Экономил. Даже лошадей не имел, говорил, слишком много едят - держал коров, иной раз запрягал их, да и сам впрягался. Этого человека, занимавшегося тяжелой работой в поле, съедавшего зараз буханку хлеба и кочан капусты, ударил сопляк солдат, пришедший раскулачивать семью Зарэ. Тогда Ион схватил за шиворот обидчика и его товарища - и столкнул лбами. Насилу оправившись, солдаты побежали его искать. Ион угрюмо вышел из камышей, сознавая безнадежность своего положения. Он сдался... 

 Таковы были жертвы нового режима. Тогда забрали еще несколько семей  из нашего села. Среди них был Илие Олару, мой одноклассник, погибший потом в Сибири. У мальчика была золотуха, и  зимой, на уроках, он вечно сидел, прижавшись к горячему каменному боку печи...  Мне очень нравилась его старшая сестра, голубоглазая красавица Арета. Теперь она стояла  в кузове грузовика вместе со всеми - в семье было восемь человек - и  прижимала к груди сверток  с буханкой хлеба и куском овечьей брынзой, который  моя мать успела им  вручить. Вот такие голодавшие  «кулаки» стали вдруг врагами «освободителей молдавского народа». 

Бежать было некуда - все равно поймают. В 1949 году люди шли в Сибирь смиренно, как скот на бойню. В 1951-м иные уже не плакали, не бросались на колени, а молились и пели гимны, словно призывая Бога защитить справедливость. 

 В 1951 году мне было десять лет. На каникулы, весной, я гостил у своего двоюродного брата, в соседнем селе Зэйкань. Тем вечером мы, мальчишки, впервые резвились во дворе, не слыша обычного строгого: « - Пора домой!». Ночью проснулся от шума. Офицер и двое солдат проверяли у хозяев документы и хмурились: вроде один мальчик лишний... Я хотел уйти, но меня вернули решительно и строго: «Куда?»  Дядя Жорж, сносно говоривший по-русски, попытался объяснить, что это не его ребенок. Однако незваные гости были непреклонны, действуя по принципу: все, что нашел, - мое. Прибежала из Почумбэуць плачущая мать, меня отпустили. Дядя, улучив момент, шепнул: « - Мирча, овцы...». Я понял, отправился в сарай и через калитку выпустил в поле дюжину хозяйских овец.  

Было около восьми утра, дом опустел. Мать громко причитала  и вернулась домой.  А я задержался. Молча стоял на пороге комнаты и смотрел на девушку из Брэтушень, уполномоченный райкома комсомола. Ее оставили проводить инвентаризацию. 

 «Экспроприатор» в юбке с любопытством рассматривала такие знакомые мне вещи. Дорогую, еще «румынских» и «немецких» времен посуду. Тяжелые, в хороших переплетах книги на латинице. Она возмущала меня, как человек, заглядывающий в чужие освещенные окна... Когда пальцы непрошеной гости коснулись струн гитары, на которой играл мой брат, я не выдержал - захлопнул дверь и задвинул засов. Девушка раздраженно стучала кулаком, уговаривала, грозила: « - Не смей, мальчик...». Зная, что времени мало, я побежал к соседям. Они забрали все, что могли. Мне оставили книги.  

Дома я не стал рассказывать о своих приключениях. Меня мучила мысль: как продать спасенных овец и отправить деньги их хозяевам? Тайком я перегнал животных в отару соседнего села. А позже узнал адрес высланной семьи: из Томской области от моего брата пришло письмо, кусочек бересты в конверте. Помочь этим людям так и не удалось. Кто-то донес в милицию, к нам пришли, стали допытываться у отца: где овцы? Я, опасаясь самого страшного, во всем признался.  

Когда пришел в школу,  после «чистки», на уроках нас было четверо. Учитель стоял, отвернувшись к окну. Неужто он плакал? Потом сел за стол и, остановившись взглядом на мне, внезапно сказал: « - Лучше бы тебя забрали...». Я был мальчишка вредный! Не досчитался учитель и одного из моих приятелей, слабого, послушного ребенка. Потом мы узнали: мальчик погиб. Свалился от усталости на обочине дороги в далекой Сибири, и на него, задремавшего, наехал грузовик...     

 Наше село, и без того небольшое, совсем обезлюдело. В соседнем селе Зэйкань выслали около ста семей. Кто-то потом вернулся. Несколько знакомых мне семей жили  в Единец и Черновцах,  некоторых встречал снова уже в восьмидесятые годы. Многие остались жить там, куда их забросила судьба.  

То, что произошло в нашем крае за пять послевоенных десятилетия, напоминало мне попытку трансплантации чужеродной ткани. Организм неизменно отторгал ее  - не помогали ни идеологические инъекции, ни кровавый ланцет. Ощущение взаимной отчужденности никогда не покидало и крестьянина, и пришлого человека. Это смутное ощущение враждебности пришлого мира - одно из самых четких моих детских воспоминаний.  

Коллективизация, как дурная болезнь, поразила и наше село. Начало 1950 года. Собрание в клубе, где прежде была конюшня, депортированного односельчанина.  На полу сидит детвора. Кто-то шепчет рядом: " - Не хотим в колхоз!" И мы подхватываем... Пока, по одному, сердитый милиционер не выбрасывает нас за шивороты из окна. Наших дирижеров арестовывают. Так и строят этот колхоз... "Коллективизировали" любимого нами, мальчишками, племенного жеребца. Его хозяин позволял ребятам водить лошадь на водопой, строго-настрого приказывая беречь ее как зеницу ока. Промчаться верхом на этом драгоценном животном - о таком можно было только мечтать. Коня, перед которым мы так благоговели, запалил уполномоченный, решивший с шиком прокататься на нем в район. 

Отправившись в сельсовет узнать "насчет колхозов", отец вернулся домой нескоро. Отворил калитку и ... упал. Мать стала в гневе созвать родных, громко возмущаясь поведением мужа: мало того, что в колхоз вступил, да еще напился, чуть ли не впервые в жизни... Придя в себя, виновник переполоха рассказал: в сельсовете "добровольцев" держали голодными и не отпускали до тех пор, пока они не написали заявлений о вступлении в колхоз. 

Не будь войны, кампании выселения, голода - вряд ли коллективизацию в наших краях удалось бы провести в столь сжатые сроки. Это были искусственные средства создания особого рода психоза постоянной опасности - психоза осажденного города. Новая власть утверждалась не путем перманентных реформ, а путем микро-революций, чья суть была в постоянно возобновляемых, безумных по жестокости актах грубой агрессии. Эти акты, вызывая сопротивление, провоцировали новые и новые репрессии, становившиеся самодвижущей силой. Цепная реакция насилия как метод мобилизации на "строительство счастья" подкреплялась демагогической фразеологией. На весах новой морали жизнь человеческая весила не больше, чем жизнь домашней скотины.  

*  *  *

 Совершенно секретно

 Товарищу МАЛЕНКОВУ Г. М. 

В связи с письмом секретаря ЦК КП (б) Молдавии тов. Брежнева докладываю, что, согласно постановлению Совета Министров Союза ССР № 1290-467сс от 6 апреля 1949 года из Молдавской ССР подлежало выселению 11.280 семей, кулаков, бывших помещиков, крупных торговцев, активных пособников немецких оккупантов, лиц, сотрудничавших с немецкими и румынскими органами полиции, участников профашистских партий и организаций, белогвардейцев, участников нелегальных сект общим количеством 40.850 человек. 

Во время проведения операции в июле 1949 года было выселено 9.253 семьи — 35.796 человек. 

Установлено, что в настоящее время на территории Молдавии проживает 3.117 человек, уклонившихся от выселения в 1949 году, из них 735 семей кулаков — 2.382 человека и 735 кулаков-одиночек, семьи которых были выселены и находятся в местах поселений. Кроме того, в 1951 году, на основании постановления Совета Министров СССР № 667-339сс от 3 марта 1951 года, были выселены из Молдавии активные участники антисоветской нелегальной секты иеговистов и членов их семей общей численностью 2.613 человек (732 семьи). 

В данное время, преимущественно в пограничных районах Бельцкого округа, установлено еще 850 семей сектантов иеговистов — 1700 человек, а также 400 семей участников сект иннокентьевцев, архангелистов, субботствующих, пятидесятников и адвентистов-реформистов общим числом 1.100 человек. 

По имеющимся в МГБ Молдавской ССР материалам, участники многих нелегальных сект ведут активную вражескую деятельность, проводят нелегальные сборища, на которые привлекают молодежь, размножают и распространяют антисоветскую литературу. 

Среди таких сект вскрыты подпольные националистические и террористические группировки. 

В связи с тем, что семьи кулаков и кулаки-одиночки в 1949 году от выселения уклонились, а семьи членов секты иеговистов подлежали выселению в 1951 году, но тогда не были выявлены, и, учитывая, что они, а также семьи участников сект иннокентьевцев, архангелистов, субботствующих, пятидесятников и адвентистов-реформистов представляют социальную опасность, МГБ СССР считает возможным согласиться с мнением ЦК КП (б) Молдавии о выселение указанных выше лиц с семьями. 

Прошу распоряжения Совета Министров Союза ССР по этому вопросу. 

С. Игнатьев (подпись) 

6 октября 1952 года  

Этот документ был скопирован Владимиром Буковским в архиве ЦК КПСС.   

O,  rus... 

 Я редко вспоминал и вспоминаю детство. Гораздо чаще вспоминала это время моя мать. Но и она, похоже, не испытывала тоски по нему. Я благодарен прошлому. Я ушел из родного дома, создавшего меня, с чувством признательности. Но без сожаления. Я чужд ностальгии, легшей в основу менталитета многих румын,  особенно бессарабской и северо-буковинской интеллигенции. Изречение римского  поэта „O, rus, quando ego te aspiciam?” («Село родное, когда  я тебя снова увижу?») я произношу без пафоса. Я чужд жанру пасторали, идеализации патриархального общества. Только ли потому, что нельзя дважды вступить в воду реки? Или в мечтах о возвращении к «истокам» есть для меня нечто фрейдистское? Быть вечным узником собственного детства, своего Супер-Эго - разве это не означает быть вечно под давлением неких правил?  

Штефан Чубарэ, дед по матери, стал для меня символом вечного антагонизма между двумя мирами. Когда в селе Почумбэуць утвердилась советская власть, ему было уже  восемьдесят. Критическое отношение к советским порядкам снискало деду Штефану репутацию своего рода   диссидента. Это доставляло немало хлопот и бабушке, и матери: непокорный старик вечно вышучивал сельских активистов. Завидев одного из них, дед, не утерпев, заводился: « - Мэй, Тэнасе, я хорошо твоего деда помню - все люди знали, что он шел пахать, засыпал на борозде, и его клевали вороны...». Жертва дедовой иронии молча переносила обидный намек. Он считал, что все партийные активисты - из рода ленивых людей, кто же другой станет вести позорную жизнь бездельника? « - Что ты ходишь в ушанке, - не унимался дед, ободренный смятением парня. - Я тебе достану с чердака старую папаху - ее хоть и наседка испортила, все лучше будет...». Преклонный возраст деда Штефана был гарантией безнаказанности. Это обстоятельство немало забавляло «еретика». « - Смотри, угодишь в Сибирь», - ворчала бабушка. « - Никогда, - возражал дед. - До Сибири меня не довезут, я умру по дороге...». Он чувствовал свое превосходство над нами: он уже почти принадлежал тому единственному миру, над которым был не властен пришлый человек.  

Выборы. Комсомольцы, опасаясь грядущего скандала, навещают деда Штефана накануне «красного дня» и, щедро долив в голос сахарного сиропу, сообщают: « - Вам не надо ходить, вы человек пожилой. Мы к вам сами с урной придем...». Но деда не проведешь: « - Ну, уж нет! Вы за кого меня принимаете?». Уговоры домашних тоже безрезультатны, и они в досаде и негодовании машут рукой. У них уже есть печальный опыт. Незадолго до выборов, точно также проигнорировав решение семейного совета, дед отправился в Брэтушень, на районный смотр коллективов художественной самодеятельности. Уговорив старушку-вдову составить ему компанию, сплясали старинные, забытые народные танцы, заработав приз... Так неужели он лишит себя зрелища поэффектнее?  

Играет музыка, пылает кумач, дед Штефан идет на выборы - держитесь! Высокий, голубоглазый, когда-то блондин, толстовская седая борода... « - Какой интересный старик!» - умиляется уполномоченный из райцентра. -  Жаль, что он не говорит по-русски!» « - Bună ziua, doamnelor şi domnilor!» («Здравствуйте, дамы и господа!»)  - с достоинством здоровается дед, и все обреченно настраиваются на скандал. « - Я не буду голосовать!» - капризничает необычный избиратель. - Мне песню нужно!». « - Какую песню, старик?» - спрашивают у Штефана нетерпеливо. Он объясняет. Уполномоченный снисходительно кивает: давайте, мол! Ему и невдомек, что заказанный дедом романс не только «хулиганистый», но и еще и – о,   ужас! - румынский. Впрочем, приезжему из Сибири сразу и не втолкуешь, что в слове «румынский», есть некий «политический криминал»... И это в отличие от слов «польский», «венгерский»,  «болгарский»,  «чешский» и т.п.  

Выслушав песню, дед голосует и торжественно благодарит... на чистом русском. Уполномоченный, громко восхитившись, слышит в ответ: « - Я служил трем императорам: Францу-Иосифу, Николаю Александровичу Романову, а теперь вот - Иосифу Виссарионовичу. Служу ему верой и правдой, сторожем работаю на мельнице. Нам со старушкой много не надо. Дать бы и ему с его старушкой козу, имели бы по пять литров молока в день - разве не хватит? И не приходили бы тогда к нам в село: сдавайте шерсть, сдавайте мясо, молоко...».  

Кстати, дед Штефан неважно относился и к румынским властям. Вечный оппозиционер, дед любил дразнить румынских жандармов, в пику им обращался к друзьям по-русски и с употреблением имен-отчеств: « - Ну, Николай Иванович, как дела?».  В нашей семье часто вспоминали о том, как сборщики налогов, чтобы побольнее уязвить языкастого крестьянина, забрали в счет долга   праздничный наряд его дочки. На гулянье моя мать явилась во всем бабушкином - стареньком, не по росту, но ее все равно выбрали «королевой балла» ...  

Видимо, главным критерием оценки ценностей и для моего деда было материалистическое: «когда жили лучше всего?» И потому водоразделом стал для него 1913 год. Штефан Чубарэ  до конца жизни остался поклонником династии Романовых. Времена правления Николая II ему запомнились эпохой процветания: он был молодым, зажиточным, исполнял обязанности сельского старосты... Как  в том анекдоте: « - Бабушка, при ком было лучше всего?  - При Сталине. – Как это!? – Мне было двадцать… Молодой, красивой. И многие парни за мной ухаживали»….

Теперь я в ситуации той бабушки. Старший внук Мирча-Феликс тестирует меня: « - Дед, были у тебя счастливые дни в жизни? Самых, самых, таких, что запоминаются навсегда» « - Немного. Я их хорошо помню. Самое большое счастье испытал в день когда стал студентом Ленинградского Университета.  Святой миг детства –  день смерти Сталина. Неимоверно радовался, был беспредельно счастлив в день, когда было объявлено, официально, что Советская Империя, де юре, прекратила свое существование»  Вижу замешательство мальчика. Смеюсь и  добавляю: « - Конечно, был еще один счастливый день. Когда у меня родился первый  внук. Жду и не дождусь, чтобы сбылась мечта всей моей жизни. День воссоединения румынских земель».

Начинающие журналистки проводят «глубинное исследование»: « - Господин Друк, что означает для вас  «Родина»?».  « - Пять природных сокровищ: Карпаты, Дунай, Черное Море, Днестр и Тиса.  Родины без этих конкретных  ценностей  у меня нет. Родина – прежде всего родная природа». « - Господин Друк, какой ваш любимый город?». « - Черновцы, конечно, я его считаю родным городом. А так, душа моя осталась в Ленинграде».  « - Но, вы та жили в разные страны. Сейчас проживаете в Бухаресте.… А как на счет Кишинева? А Москва? А Рио-де-Жанейро, Бразилия? Вы являйтесь почетным гражданином американского города Майями. И  румынского Буштень…».  « - По  каждому из этих городов  у меня  отдельный разговор». 

 Во втором классе, кажется, меня на две недели исключили из школы за то, что был в церкви на Пасхи.  Но главное - не приняли в пионеры. Не помню, чтобы я особенно переживал по этому поводу. Перспектива носить красный галстук никогда не казалась мне блестящей. Дело в том, что, шагая каждый день из школы домой мимо дома старика Григоре Хузуна, бывшего учителя, я частенько слышал от него язвительное: " - Ну, что нового? Большевики не уходят? Скоро ли тебе повяжут красный шнурок на шею, как теленку, чтобы тебя не сглазили?".  Про Хузуна в селе ходили легенды: рассказывали о том, как в молодости он привез в село невесту-француженку. Их брак расстроился из-за того, что невесте пришлось не по душе Почумбэуць... Когда до нас дошли тревожные вести о создании колхозов, дед Григоре с уверенностью заявил: " - Не будет их,  придут американцы и помешают!" " - Как же, придут - по Черному морю на волах" - раздраженно возражали ему реалисты... Умер наш сельский бунтарь как-то таинственно: жена считала, что в больнице, которая располагалась тогда в соседнем селе Столничень, ему, здоровому человеку, вкатили какие-то препараты... 

Кто знает, что творилось за фальшивым фасадом большевистской общественной системы? Кто отделит ложь во спасение от искренности?  День смерти «великого вождя» я считаю самым счастливым в своей детской жизни. Наша классная руководительница - очень молоденькая девушка из соседнего села Зэйкань - вошла в класс с испуганным лицом и, растерянно путаясь в словах, пролепетала: « - Дети! Я хочу сообщить вам радостную весть...». Бедняжка, должно быть, хотела сказать: горестную весть! Я помню, как ликовал отец. Трезвый, сдержанный человек, он за раз осушил кувшин вина из погреба и принялся распевать песню. Мать умоляла его замолчать, гнала меня во двор. Но я уже определился к тому времени в своих симпатиях и антипатиях.   

По психологии, мне кажется, я  никогда не был крестьянином. Городская культура манила меня, большой мир казался притягательным. Родители не удерживали сына, и я благодарен им за это. Синдром голода, испытанного в детстве, преследовал меня много лет. Мальчиком, я мечтал уехать из села, поступить в военное училище. Представление об армии у меня было связано с сытой, обеспеченной жизнью, возможностью учиться. После девятого класса  я поехал в Бэлць и упросил дядю надеть регалии и сходить со мной в военкомат. Но в мореходном училище меня не взяли, заметив: рановато, пусть заканчивает десятилетку, а там посмотрим, что к чему.  На обратном пути дядя, на городском толчке, купил мне у какого-то матроса бескозырку, тельняшку и овчарку. Это был подарок в качестве утешения, а также  за мое обязательства получить аттестат зрелости  оценками  «хорошо» и «отлично».   От Бэлць до Единец мы ехали в кузове полуторки. Потом я шел с собакой пешком, оба голодные и оба, кажется, очень довольные друг другом. Собака смотрела на меня как на хозяина, и это подкупало... 

В нашем селе  Почумбэуць существовал своего рода культ учебы. Детьми  студентами в Яссах и  в Германии, а позже в Москве и  Ленинграде, гордились больше, чем нажитым имуществом. Талант считался едва ли не более весомым достоянием, чем земля. Бабушка окончила, «при царе»,  русское приходское училище. Дальше учиться девочкам не полагалось. Выдали замуж  в шестнадцати лет.  Зато, ее два брата получили высшее образование. Один из них, Георге Валуцэ, защитил докторскую в Германии, внедрил в Румынии соевую культуру и  до конца жизни был профессором Бухарестского сельхозинститута. 

 Мать поступила в медицинском училище. Собрала чемодан, попрощалось с бабушкой, школьными подружками и дед пошел ее проводить до станции Рипичень,  за Прутом, чтобы сесть  в ночной поезд.  Дошли до села Куконештий Векь, на левом берегу реки.  Вдруг грянул ливневый дождь, невозможно было идти. Решили ночевать в селе, у родственников, и поехать до Бухареста утренним поездом.  Утром, 28 июня 1940 года,  все люди в шоке: « - Русские пришли! Поставили границу по Пруту!»  Дед уговаривал: « - Дочка, я знаю отлично местность. Ночью отправлю тебя на тот берег. Поедешь, разыщешь брата, и он тебя устроит. Там вы все будете в безопасность. Я смогу вернуться домой, цел и невредим!». Мать расплакалась. Ей стало страшно, жалко бабушки.  Вернулась в Почумбэуць, чтобы вскоре, на долгие годы, батрачить в «родном колхозе». До конца своей жизни она проклинала тот роковой час и принятого ею тогда решение. 

 В 1944, ко второму приходу, «освободители» навсегда разделили семью Штефана  Чубарэ по полам.  Четверо, два сына, один технолог-винодел и другой преподаватель лицея и две дочери эвакуировались за Прутом. Каждый со своей семьей, и они стали беженцами в собственной стране. В Бессарабии остались дед, бабушка, три дочери и два сына. Самый старший из них, окончил духовную семинарию.  По какой-то причине он не успел эвакуироваться. Несмотря на уговоры и угрозы, не захотел поменять профессию. Лет через десять добился права снова быть священнослужителем. Младший сын, я о нем писал, пошел добровольцем в Красную Армию, стал офицером. Одна дочь была депортирована с семьей в Томскую область, а мать и старшая сестра разделили судьбу односельчан. 

 Когда родителей вызывали в школу за мое плохое поведение и низкую отметку, мать возмущалась до слез и причитала: « - За что меня Бог наказал!? Как я молюсь, чтобы мой сын стал ученым, таким, как дядя Георге, старший брат моей матери!». И каждый раз я обещал, что «больше не буду», возьмусь за учебу  и окончу школу медалистом. Правда, отец хотел, чтобы я стал врачом, непременно хирургом. "Наследниками надежд" стали младшие братья, но и они не оправдали их. Наконец, в мединститут поступила моя старшая дочь, стала хирургом... Пожалуй, в мечте отца о "конкретной" профессии, приносящей зримые плоды, все же было что-то крестьянское. Но почему же он никогда не хотел, чтобы его дети учились в сельхозинституте,  стали агрономами, инженерами, получив все, что было сопряжено в селе с этой профессией: власть и ее атрибуты - кабинет, машину, право распоряжаться судьбой колхозных крепостных? Впрочем, мое село Почумбэуць - это вообще удивительное селение, сумевшее надолго сохранить здоровые основы жизни, латинские традиции культуры. Даже имена детям здесь выбирали своеобразные: Ремус, Пиус, Чечилия, Аугусгина, Лукреция, Силвия. Так звали моих ровесников. 

 Мне нравилось в свое время творчество Иона Друцэ. Но, читая его, я нередко ловил себя на мысли: это не мое. Мир многих табу, мир без выбора, жестокая борьба за существование, абсолютная неизменность и, в конечном итоге, стагнация. Такой представлялась мне сельская послевоенная цивилизация Бессарабии и Северной Буковины. И часто спрашивал себя: не должны ли мы, наконец, сделать колыбель человечества музейным достоянием? В доме, где все давно выросли, детские реликвии не могут наделяться функциональным значением.   

В молодости, я иногда часами, под гитару, декламировал «Романсеро хитано»,  поэта с трагической судьбой - Федерико Гарсия Лорка.  Знал наизусть, в оригинале, отрывки из «Божественной комедии» Данте Алигьери. Я проникся романами Джека Лондона, поэмой  «Пахаро асул»  символиста Рубена Дарио и творчеством многих других писателей. Но  всегда искренне  завидовал  не поэтам,  а  зодчим. 

 Я должен признаться  и в равнодушии к облику  городов Бессарабии. Все то что еще уцелело в  Кишиневе во время войны, как и кварталы советского периода  не вызывало у меня прилив чувств. Я мечтал о симбиозе современного стиля «хай-трек»  с мифологией древних даков. Видел, воображением, экологичные города будущего, рассеченными линиями домов конструктивистского размаха. Авангардистские небоскребы, причудливые строения, башни и дворцы  самых разных форм и окрасок, этажи  которых уходят вверх и вниз, под землю. И функциональный городской транспорт будущего – надземный, водный, воздушный и, главное, подземный. 

Мне бы хотелось увидеть на румынской земле мегаполис XXI века, как апофеоз зодчества, материализовавшего в себя главные тенденции в мировой архитектуре – экологичность, технологичность, интеллектуальность, свободное использование пространств. Административный центр  Бессарабии  - Ниструдава, как город-символ на Днестре, а также новая столица Румынии – Дакодава, в Карпатах, в географическом центре страны, представлялись мне как органическое возращение румын  в собственную экосистему. Я хотел бы, чтобы по архитекторскому плану будущих столиц Бессарабии и Румынии прошелся карандаш великих новаторов в архитектуре, таких как Ле Корбюзье, Норман Фостер, Кишо Куракава, Оскар Нимейер.  

Я всегда стремился из дома. Хотел достраивать себя сам, впитывая новое. Мне кажется, я бессознательно готовил себя к поиску иной цивилизации, чьим девизом была бы свобода. Но альтернативой запретов и ограничениям деревенского быта, оказались лагерные запреты большевизма с его гротескной идеологией. Его вынужденный  коллективизм, его вечно простое воспроизводство в сфере духа.

Зачем же, в таком случае, я обращаюсь к прошлому? Возможно, для того, чтобы сказать: ничто не может лишить человека возможности выбора между свободой и несвободой. Ничто не освобождает его от ответственности. Ни вынужденный конформизм по отношению к обычаям среды, ни приказ, ни собственные слабости и заблуждения.  

Того, как жили «при румынах», я не знаю. Но часто думаю: откуда у некоторых  молодых бессарабцев  такое господство безапелляционно-негативных оценок того, чего они не видели, не испытали? Откуда такое доверие к «истине», принесенное извне? 

  «Пресса ПКРМ все чаще предупреждает об "угрозе гражданской войны" в Молдове и "агрессии со стороны Румынии", что дало основания для прогнозов о том, что Воронин, в случае поражения его партии на выборах, может объявить в стране чрезвычайное, осадное или военное положение. Разделив самих молдаван на "патриотов-государственников" и "врагов-унионистов", ПКРМ вбивает клин между людьми и по национальному признаку.  "Мессидж", который на всех предвыборных встречах агитаторы ПКРМ вбивают в головы русскоязычным, очень примитивен. Он звучит так: "Русскоязычные должны голосовать только за коммунистов, потому что, если вы проголосуете за оппозицию, она завтра присоединит Молдову к Румынии, и румыны вас всех уничтожат". …Тупо и прямолинейно. Людям не говорят про нарушения закона, про бедность, про низкие зарплаты и пенсии, по высокие цены - только про румын, которые уже на марше и вот-вот придут. Как говорил Жванецкий, при чем тут борщ, когда такие дела на кухне? При этом сам Воронин прекрасно знает, что никакого объединения с Румынией быть не может. Во-первых, решение о ликвидации Республики Молдова может быть принято только на референдуме, а это невозможно. Во-вторых, "Унирю" должно признать международное сообщество, что тоже невозможно. Но пэкаэрэмовские агитаторы продолжают тиражировать эти румынофобские страшилки, которые сами по себе есть не что иное, как проявление ксенофобии». Дмитрий Чубашенко. Лучше без Воронина «Молдавские ведомости», 26 июня 2009 г.

 А  вот  пример  комментарий читателей на данную статью:

«Серега [26.06.2009] [20:53:03] Домнул Чубашенко! Как только уйдут коммунисты - придут румыны с нагайками. И хорошо было бы тебя им отдать на растерзание. Хватит, уже жили со Снегуром и с Лучинским, президенты, которые развалили до конца эту прекрасную страну. А вот ПКРМ начала наводить в стране порядок. Так что помолчал бы ты Димка. Вот, такие как ты  и виноваты,  что мы и живём в этих условиях.

Для Сереги [26.06.2009] [22:35:20] Серега, неужели ты думаешь, что кто-то бросит свою квартиру или дом в Бухаресте и кинется  с нагайкой  к тебе в Кишинев, успокойся дружок. А если судить по твоему лексикону, нагайка это многовековое «орудие труда» казачков, на них и держалось самодержавие империи. Казаки жили за счет всех остальных народностей, получая в дар косточки с царского стола. Твои же казаки устроили по всевышнему велению кишиневский погром, направленный против еврейского населения. А после этого, до сих пор властители с имперскими амбициями стараются спихнуть еврейские погромы на молдаван, коренное население Молдовы. Еврейские погромы имели место  и за пределами  Молдовы, почему бы и там не обвинить «молдаван с нагайками»?».  

На подобные примеры  сегодняшней трактовки   «румынской проблемы» я реагирую с юмором.  Моя жизнь научила меня главному: пониманию того, что истина должна быть пережита, а не преподана. Я доверяю только тому, что видел сам. Готовых клише о немцах, румынах, русских, евреях, советских, американцах я не воспринимаю.  Каких бы мнений не навязывали моим односельчанам, они всегда трезво просеивали все искусственное через решето собственного опыта. 

Когда в присутствии Пинтлия Друка, брата моего деда по отцу, заговаривали о «немцах» и «красных», он, посмеиваясь, рассказывал одну из своих любимых историй. В июне 1941 года деда Пинтилие, у которого было два погреба (признак зажиточности), педантично и аккуратно ограбили немцы. Попробовали вино из кружки, посоветовались между собой, одобрили, отсчитали марки. А на следующий день... вернули использованную бочку, рассудив, по-видимому, так: за тару не плачено, да и зачем ей пропадать? Было у этой истории и продолжение. В 1944 году перед Пасхой пришли «освободители». Зашли в тот же погреб, не раздумывая, дали автоматную очередь по бочкам, ликуя, подставили каски, котелки под струи, черпали с залитого по колено пола. Дед, вспоминая, сокрушался: и бочки расщепили, и погреб испортили, а ведь могли культурно сесть за стол, он бы хлеба с салом подал закусить... « - Эти даже грабить не умеют!» - таков был приговор. Такая мораль накрепко засела в крестьянских головах. И никакой послевоенной пропагандой нельзя было вышибить истины, доставшиеся горьким опытом.  

Континенту наивного бытия моих бессарабских и северо-буковинских крестьян не суждено было выжить. Рано или поздно его все равно смыла бы волна городской советской индустриальной культуры. Он мог бы умереть естественной смертью цветка, чьи лепестки опадают, обнажая скрытый до времени сформировавшийся плод. Подвергнуться отрицанию и быть уничтоженным - разные участи. Сжечь зерно - не то же самое, что дать ему прорасти. Огонь и меч - далеко не диалектические инструменты преобразования жизни. 

 Я всегда испытывал  чувство признательности  к отчиму дому за то, что он воспитал во мне твердое понятие о добре и зле. И, главное, ощущение принадлежности к нации румын.  Я мечтал что, вернувшись однажды на родину, обнаружу, что деревенская культура не растворилась в культуре иной. Я не желал ей той страшной насильственной смерти слияния с городом, которую уготовили ей теоретики. Я всю жизнь боялся, что бессарабское и северобуковинское село  постигнет асфиксия русской деревни, на чьем растерзанном горле навсегда останутся синие следы железных пальцев коммунистов. Я желал увядающему миру естественного перевоплощения в некое новое качество. 

 В 1990 году, будучи во главе правительства, я наивно полагал, что Республика  Молдова выйдет из категории бедных стран, нуждающихся в помощи, утвердится на мировой арене, отказавшись от идеи самоизоляции. Поток переселенцев из села в город повернет вспять. Настанет время, когда горожане будут заселять деревню, когда частная собственность на землю и земледельческие орудия возродит наш край. Наблюдая в кишиневском парламенте упорную борьбу «колхозных гусей» (депутатов «интернационалистов» и «аграриев») за жизнь астматически дышащего колхозно-совхозного динозавра, я вспоминал слова апостола Петра: « - Смотри, ноги тех, которые тебя вынесут, уже стоят за дверью». 

 Я пытался «примерить» достижения  стран "постиндустриального" мира, где городская промышленная цивилизация оплодотворила   сельскую патриархальную культуру. Акт сложения и деления дал  вроде приемлемое усредненное. Я видел приметы этой новой нивелированной цивилизации в Италии и в других странах. Однако  и тогда я не думал, что мы должны  строить постсоветское  общество по западному образцу.

Индустриальная цивилизация, существующая как комплекс локальных и региональных цивилизаций, исчерпала себя. На смену ей идет некое пост техногенное, "глобальное" общество. Мир движется к единству экономик, технологий, типов социальной организации - единству, предполагающему внутреннюю множественность форм национальной, религиозной, культурной жизни. Возможно, это то, чего так жадно хотели в 1917-м большевики, благими намерениями вымостившие дорогу в ад? Своими усилиями они отбросили нас далеко назад от точки отсчета, с которой Запад начинает сегодня путь к новому обществу.