"Если бы Мирча Друк проник бы в КГБ - я ..."

Александру Шолтояну: «Если бы Мирча Друк проник бы в КГБ - я бы только радовал­ся».

Публикация на страницах нашей газеты фрагментов из дневников и аналитических  материалов диссидента 60-70-х годов Александру Шолтояну вызвала бурную реакцию. Тема получила развитие на страницах газеты «Вечерний Кишинев». Начальник пресс-службы Министерства национальной безопасности Валериу Дарабан, комментируя в интервью с журналистом Лилианом Чиботару «дело Шолтояну», сообщил: Архивные материалы КГБ- свидетельство того, что предателем национально-освободительного движения  Молдовы, человеком, предавшим Шолтояну, был не кто иной, как народный депутат Молдовы Мирча Друк. У Александра Шолтояну, как выяснилось, есть собственное мнение… 

- Я только вчера вернул­ся из Москвы (пока живу там). Только что прочел мате­риал в «Вечернем Кишиневе». Скажу прямо - ибо я всю жизнь жил по правде - у ме­ня есть немало замечаний, и весьма существенных. Есть в этой статье вещи, которые являются прямым искажением истины.Кстати, сделаю сразу не­большое уточнение. Моя фа­милия пишется во всех доку­ментах, в том числе и тех, что находились в КГБ, как «Шалтаяну». Однако это не совсем верно. Мой отец пи­сал ее иначе, и я хотел бы называться правильно - «Шолтояну».

В интервью, о котором идет речь, есть фраза: «Нельзя списывать в архив это постыдное дело». Я хотел бы, что­бы газетчики внимательнее относились к слову. Постыдное? Что постыдного в деле Шолтояну? Мне нечего сты­диться. Я не совершал постыдных поступков. Следует выбирать выражения... Есть и другие неточности. Пишут о том, что в моем деле со­держится около 1500 стра­ниц. Уточняю: это так, если говорить о судебных томах. Но в целом в материалах, на основании которых совер­шили судебную расправу, око­ло 10 тысяч страниц. Далее. Журналист замечает, что в деле находится «журнал Шолтояну». Речь идет о дневнике, который как раз к делу не приложен, хранится отдельно. Оригинал пред­ставлял собой когда-то три ящика ценнейших докумен­тов, весивших в общей сложности около 72 килог­раммов. В декабре 1971 года во время обыска все это изъяли. У меня есть копия составленного тогда протоко­ла. Однако от этих докумен­тов не осталось и половины: в архивах хранится всего лишь около 25 килограммов. Ку­да делось остальное? Там были ценнейшие материалы зарубежных агентств, сте­нограммы радиоперехватов, секретные материалы ЦК КПСС, КГБ СССР, КГБ и КП Молдовы. 

- Как они к вам попали?

- После того, как в 1967 году я был изгнан из Мол­довы, я работал редактором в международном отделе пос­ледних известий Всесоюз­ного радио в Москве. Там бы­ло огромное количество ин­формации, поступавшей из де­сятков источников. Все это было в моих руках. И не все это было недоступно ря­довому гражданину. Да что там рядовому - этого не читал и сам Бодюл. Видимо, КГБ Союза показалось, что не стоит посвящать колони­альные провинции в то, что им знать не положено. И часть документов изъяли перед отправкой дела в Молдову.Еще раз подчеркну: мои дневники не находятся в шес­ти томах моего уголовного дела. Возникает вопрос: а видел ли журналист эти шесть томов, как он утвер­ждает?

- В интервью идет речь также и о том, что Мирча Друк был одним из глав­ных, а может быть, и самым главным свидетелем обвинения... 

- Это не соответствует действительности. Там много было свидетелей. Что-то око­ло двенадцати или тринад­цати. И все они были на оди­наковых ролях. А вот нас­тоящие «главные» свидетели даже не были вызваны на судебный процесс.

- Чтобы их не компро­метировать?

- Да. Были среди них люди, с которыми я встре­чался, которые были у меня дома и которым я показывал свои материалы, но которые сотрудничали тесно с КГБ. И, чтобы не разоблачать, их не вызвали в качестве сви­детелей на судебный процесс. Точнее, это был не судеб­ный процесс, а судебная рас­права... 

- Кто эти люди? И стоит ли называть их имена?

 - Например, его величе­ство Федор Цопа. Он видел мои материалы, мои днев­ники. Был у меня дома. Я не хотел тогда об этом рас­сказывать. Я его защитил. Стоял вопрос о том, чтобы его взять в ЦК КПМ. Меня три месяца мучили в КГБ - вербально, конечно... Пыта­лись узнать, насколько Фе­дор Цопа был посвящен в мои планы, в мои материалы, какие контакты у нас были. Я говорил: он ничего не зна­ет, ничего не читал. 

- А он знал?

 - А он знал, естествен­но. В конце марта 1972 го­да на допросе мне прямо сказали: мы хотим его взять на работу в ЦК, мы должны знать, своего человека берем туда или чужого, то есть врага. Вообще контекст этих допросов наводил на многие мысли. Об одних людях спрашивали в одной тональности, о других - в другой. У ме­ня создавалось впечатление иной раз, что речь идет об информаторах КГБ. Когда спрашивали о Цопе, у меня именно такое создалось впе­чатление.  

- Вы в этом твердо убеждены и настаиваете?   

- Да. Поэтому я не могу сказать, что Мирча Друк  был главный свидетель. Он был один из свидетелей. И что я еще хочу сказать... Я против обвинительного уклона только в отношении Друка. Да, кое-какая вина его есть. Но его нельзя наз­вать предателем. И вообще тех, кого можно назвать пре­дателями, я разделил бы на две категории: злостные и не злостные. Что касается Мирчи Друка - это патриот. Он всегда был патриотом. Я никогда не сомневался в этом и сейчас не сомневаюсь. Толь­ко он допустил определен­ные отклонения, ошибки в своей тактике самозащиты. Да, он кое-что сказал такое, что играло против меня. Но он защищал себя. Я это знал еще тогда и не осуждал его. И могу сказать почему. Я считал Друка одним из са­мых талантливых - и по­тому он был одним из моих главных советчиков... Эрудит. У него была светлая голова, мы могли, открыто раз­варивать по самым сложным вопросам... Я ему полностью доверял. И даже если он что-то говорил против меня, я его прощал и сейчас прощаю. Ведь мы все, группа патрио­тов, договорились о том, что будем прорываться в госу­дарственные структуры - в партию, КГБ, прокуратуру. Мы хотели тем самым из­менить характер их дея­тельности. Мы хотели соз­дать определенное численное превосходство и разрушить все это изнутри. А для то­го, чтобы это успешно сде­лать, нужно было в первую очередь проникнуть в пар­тию и КГБ. Мы придерживались тактики Ленина, пом­ните?

- И народовольцев?

- Да... Помните, как речь шла о том, чтобы войти в любые царские организа­ции, какими бы реакцион­ными они ни были? Ведь любая система наиболее ус­пешно разрушается изнутри. И, исходя из этой цели, мы допускали и одобряли, чтобы некоторые патриоты - в оп­ределенных случаях, когда их, что называется, приж­мут к стенке - чтобы защи­тить наиболее важное, наи­более существенное, могли сказать кое-что. Это надо понимать, надо знать ситуа­цию, в которой все происхо­дило. Надо понимать тактику борьбы, стратегию. А просто так обвинять, вне контекста, нельзя.

Даже был расчет такой: не пройду я - пройдет Мирча Друк. Я не смог вступить в эту партию, которую нена­видел, и не желаю об этом. Но если бы была возможность - я бы вступил тогда. И в КГБ пошел бы на работу. Между прочим, я и не предложил свои услуги, меня просто не взяли... Если бы Мирча Друк проник бы в КГБ - я бы только радовал­ся. Мы пытались содействовать в этом ему, и не только ему. А теперь огульно осу­ждать кого-либо, без по­нимания ситуации, челове­ка... Я с этими обвинениями не согласен. Надо обвинять тех, кто вступил в партию в интересах карьеры.

И еще один «главный  пре­датель» - нынешний ми­нистр торговли Валериу Бо­буцак. Именно он. В февра­ле 1965 года я оканчивал институт международных от­ношений, уже был оформ­лен на работу в советское посольство в Марокко (я знал даже свою будущую должность). И вот он - без всякого, кстати, принужде­ния, просто из подлости - написал двух - трехстраничное письмо в КГБ, в котором пре­дал прекрасную группу пат­риотов, студентов и аспиран­тов молдавских, которые действовали в Львове.

Я не только был предсе­дателем московского земля­чества, но и координировал работу землячеств и в других городах - Ленинграде, Кие­ве, Харькове, Одессе, Львове. Львовская группа – 80-90 человек - была прекрас­ная группа, хорошо организо­ванная. Ее руководителем был Николае Тетеря - пламен­ный патриот, молодой, энер­гичный. И вот Бобуцак, ко­торый знал ситуацию в Львовской группе, предал ее. Меня он не знал, толь­ко слышал обо мне. Но на­писал в этом доносе, что координирует молдавские зем­лячества студент, дипломат, молдаванин из Москвы.

Ин­тенсивно заработали имперс­кие КГБ, КГБ Киева и Кишинева. И меня, таким образом, идентифицировали. У меня создалось такое впе­чатление, что меня раскры­ли как раз в последний день, день сдачи послед­него государственного экза­мена. Иначе непонятно, поче­му мне разрешили сдать экзамены... Все, кто закончил вместе со мной институт, отправились на отдых, потом на работу, а мне целый месяц не давали диплом. Грозились вообще никогда не дать. Наконец я его все-таки получил, но в МИД меня уже не взяли. Так вот, товарищ Бобуцак стал министром ценой пре­дательства, а не благодаря личным достоинствам? Он искалечил мою жизнь. Из-за него я отсидел шестнадцать лет в ГУЛАГЕ. Между прочим, за последние два года я пару раз заходил к нему. И не случайно. Я хотел по­смотреть ему в глаза.

Знае­те, в 60-е годы я интенсив­но занимался психологией. Я готовился к созданию 250-тысячной партии националь­ного освобождения. Мне нуж­но было безошибочно разби­раться в людях. И я смотрел на него как психолог. Его глаза - это глаза пала­ча. Да-да, зайдите к нему и посмотрите на этого челове­ка, способного сеять только зло. Он даже не попросил из­винения. 

- Мирча Друк сообщил на допросе о том, что вы со­бирались создать землячест­во аспирантов и студентов в Москве...    

 - Опять-таки надо пони­мать ситуацию, условия, в ко­торых он находился. Наша тактика была такая: если патриот попал в лапы КГБ, он должен стараться определить, что им уже известно. Нет смысла отрицать очевид­ное, то, что уже докумен­тально доказано. Это были ужасные времена, пресс тер­рора давил. Человек, кото­рый попадал в застенки гос­безопасности, мог потерять все, даже жизнь. За свою жизнь он должен был бороть­ся. И не только за свою, но и своих близких. Тут нужна была осторожность, хит­рость.

Мы с Друком еще до моего ареста все это доско­нально обсудили: как вести себя в случае, если попадем в КГБ. Я ознакомился уже сейчас с материалами дела и вижу, что Друк признавал только то, что невозможно было отрицать. То, о чем он говорил, им уже было известно, и он это знал.

Как можно сегодня ставить знак равенства между приз­наниями Друка - свидетеля, прижатого к стенке страш­ной машиной КГБ и доносами Бобуцака, которого во­обще никто не тянул за язык и не принуждал? Нет, это совершенно нельзя. Если говорить о предательстве - то надо говорить о тех, кто действительно был преда­телем. О тех, кто все эти годы служил оккупантам, большевистскому империа­лизму. О тех, кто не ска­зал ни одного слова в защи­ту нашей уничтожаемой куль­туры. Вот эти - главные. Когда мы были в заключе­нии, они пользовались всеми благами, которые получи­ли за предательство. Они аплодировали нашим палачам.    

    - В интервью процити­ровано обращение Друка к Пельше о том, что он «приз­нает свои ошибки»...    

- Здесь, по-моему, тоже нельзя придираться. Когда стоишь перед смертью, пе­ред пытками... а в КГБ и тогда были заплечных дел мастера... Нельзя просто так махать дубинкой, как это делается в этом интервью. Нужно досконально изучить материал, прежде чем делать выводы. Г-н Чиботару утвер­ждает, что показания Друка сыграли главную роль на суде и легли в основу при­говора. Это неправда. Я уже назвал имена главных преда­телей. Появятся и другие фамилии - потом. На суд - и это знаменательно - пригласили как раз тех, кто не служил КГБ. Тех, кто не был доносчиком. Чтобы запу­гать, расколоть.  

      - С ликвидацией КГБ и созданием Министерства национальной безопасности было много разговоров о том, обнародовать или нет имена предателей и доносчиков, ин­форматоров КГБ. Ваше мне­ние - нужно ли это?     

      - Идет речь об оккупан­тах, о захватчиках и их инк­визиции. О тех, кто преда­вал добровольно и с удоволь­ствием. История показывает: тактика укрывания осведоми­телей и доносчиков губитель­на. Все это делается по подсказке из Москвы. Это угод­но бывшим имперским структурам, партаппарату. Ес­ли продолжать скрывать их имена - это будет неспра­ведливо, незаконно. Это бу­дет гарантией безопасности тем, кого впредь захотят сделать предателями. И будут предавать тех, кто жертвует всем во имя свободы. И будут обесценены подвиги пат­риотов. Это бесчеловечно. Надо показать всему миру, кто предал свою нацию. Кто помогал уничтожению наро­да. Все честные люди долж­ны стоять на этих позици­ях. Независимо от националь­ности.  

     В интервью идет речь о «фальшивых кумирах», ко­торые «представляют ог­ромную опасность». И это - о Друке. Еще раз повторяю: Мирча Друк - патриот ру­мынского народа. Он патри­от латинизма, румынизма. Он им был, есть и будет. Я в этом нисколько не сомне­ваюсь. Предательством я бы назвал то, что, уже, будучи премьер-министром, он не со­брал патриотов, высокомер­но, игнорировал нас. 

- Что вы собираетесь сейчас делать, над, чем рабо­тать?  

- В 60-е годы я начал писать книгу о бессарабском Сопротивлении, истории ок­купации, борьбы с больше­вистским империализмом. Ра­боту прервал арест. Я хочу ее закончить. У меня были собраны огромные матери­алы из области политики, экономики, социологии, психологии, историографии. Это были блоки, из которых ну­жно было построить здание книги... Тогда все это нель­зя было издать в Союзе, только на Западе. Как извест­но, Александр Усатюк был в 1970 году в Бухаресте, пы­тался встретиться с Николае Чаушеску, но это ему не уда­лось еще и потому, что Чау­шеску был в Париже. А по­том Ион Стэнеску, глава чаушистской госбезопасности, направил Андропову два письма - одно против Усатюка, другое против меня.

- Во втором томе вашего дела есть и другое пись­мо Стэнеску, в котором он, «исходя из договоренности о взаимной сигнализации», до­носит Андропову на вас и Мирчу Друка. 

- Мне дали прочесть пись­мо на допросе, но считал тогда, что оно сфабрикова­но. Потом выяснилось, что такой документ действитель­но существует. Своим арестом, таким образом, я обязан еще и Чаушеску с его шпионскими органами. Чаушеску и Стэнеску преда­ли нас.   Так меня арестовали. Одиннадцать часов без перерыва делали обыск в моей кварти­ре семеро комитетчиков. По­том - следствие и суд, шесть лет лагерей, пять лет ссыл­ки, еще пять - высылки, всего 16 лет. А после «осво­бождения» - в большую зону, как именовали политзак­люченные СССР, и еще 1,5 года под надзором. 

        - Об этом еще предстоит рассказать людям.

Елена Замура.

«Независимая Молдова»,  6 декабря 1991 г.