В последнее время на голову Мирчи Друка льют гряз, кому не лень 

Эту статью я написал  5 декабря для  «Вечернего Кишинева». На второй день сообщил господину Гондю о своем намерении дать газете интервью, однако вначале задал ему вопрос: «Каково Ваше мнение по поводу, опубликованному 03.12.91 материала в адрес Мирчи Друка?» Он попытался убедить меня, что факты соответствуют действительности. В свою очередь, попытался и я привести контраргументы, подчеркнув, что те события развивались на моих глазах и мне известны некоторые интересные детали. Но так как господин Гондю продолжал настаивать на «несомненной правдивости» изложенных документов, поскольку, мол, их проверкой занималась сама Национальная  безопасность (прибегая для этого, по всей вероятности, к услугам тов. Дарабана), я заявил, что от интервью отказываюсь.

После опубликования 06.12.91 в «Независимой Молдове» интервью с господином Шолтояну, моя статья вроде оказалось бесполезной, однако мне все-таки хочется дополнить сказанное. Тем более, что в той же газете через пару дней появилось открытое письмо господина Бобуцака, обвинять которого у меня нет никаких оснований. Хочу лишь  обратить внимание господина Шолтояну, не в обиду ему будь сказано, что и среди нынешних министров есть честные люди, патриоты.

Мирчу Друка знаю отлично с 1965 года. Он самый мой хороший  друг, но не это побудило меня написать в газету. Истина должна восторжествовать полностью, а вот поэтому я и пишу.

Мы вместе жили в Москве, в одно и то же время вернулись в Молдову (1968-1969 гг.). С нас обоих не спускала глаз служба безопасности, вместе мы побывали в Москве у господина Шолтояну, за что в 1972 году М. Друк  был исключен из партии, снят с работы и де факто выдворен из страны. Я же отделался «легко» - в 1973  мне было выражено недоверие  по партийной линии с последующим  «повышением» по служебной лестнице: от преподавателя медицинского института до участкового терапевта.

Я был рядом с Друком в годы его ссылки, посещал его - то во время очередной командировки, то во время  отпуска; я был очевидцем того унизительного, нищенского существования, на которое он был обречен в Москве и Черновцах. Не знаю, как получалось, но стоило лишь этому так называемому «кэгэбисту» устроится на  самой, что, ни есть скромной и незаметной работе, как тут, же он становился объектом пристального внимания настоящих кэгэбистов, и директор предприятия через день-другой увольнял его. На протяжении 17 лет  (1972-1989) он  с семьей вел более чем бедную жизнь, еле сводил концы с концами, в прямом смысле голодали, урезывали себя во всем.

Вспоминаю годы, прожитые вместе в Москве, долгие ночи в спорах и дискуссиях. Действительно, в беседах с ним никогда не возникала желания закончить побыстрее разговор. Он  поистине ходячая энциклопедия, за что, по сути,  и сожрали его.  Существует не писаный закон: ограниченные люди не терпят рядом с собой умных.  Если мне память не изменяет, Марку Твену принадлежит оригинальная мысль: если человечество построить в ряд и смотреть на этот ряд сзади, увидишь ровную линию, и лишь то тут, то там высовывается голова, которую  все тут же стараются срезать, чтобы уравнивать ряд.

Вспоминаю, как в зимний вечер 1966 года Мирча предложил мне «игру в министерства». Взял лист бумаги, записал около 40 министерств и начал ими оперировать. Это, говорит, следует распустить, толка от него никакого, а вот объединим  с этим,… и так далее, пока не осталось на бумаге всего лишь 16 министерств.

Что касается истории с господином Шолтояну, в июле 1970 года мы с М.  Друком поехали в Москву, где мне предстояло стать переводчиком при группе румынских туристов, приехавших на конкурс имени Чайковского. Так вышло, что переночевать нам было негде, и тогда Мирча предложил пойти к Санду Шолтояну, которого знал  давно.

Приехав к нему, мы увидели, что живет он в стесненных условиях: вся семья, да еще тесть с тещей, занимала две комнатки. Естественно, места для нас не было. Мы не стали говорить господину Шолтояну, что привело  нас к нему, просто провели пару часов в «опасных» по тем временам  разговорах. Кстати,  говорили мы тогда о вещах, которые  сегодня у всех на языке, которые пытаемся официально проводить в жизнь.

Господин Шолтояну показал нам дневники, в которые заносил свои мысли. Мы посоветовали не доверять их бумаге, хранить все в тайниках души. Мы не знали, но догадывались, что комната, в которой происходил наш разговор, имела  множество «глаз и ушей». Не знали, что через некоторое время Санду арестуют.

Кстати, уходя от Шолтояну, мы устроились на ночь  у Сергея Красавченко – нынешнего депутата и председателя комиссии российского парламента по экономическим вопросам,­ хорошего друга М. Друка. Приютившего меня и «кэгэбиста» Друка С. Красвченко  примерно с шестидесятых  годов считали русским диссидентом.

По истечению двух лет примерно, если не ошибаюсь – 22 февраля 1972 года, часов 17-18, ко мне заходит М. Друк, только что вышедший из здания КГБ. Сказав, что он не дал им никакой  ценной информации, он предупредил, что скоро вызовут и меня.

Словно предчувствовал, как побегут господа следователи, тыкая в бумагу пальцем: «Вот показания М. Друка». Отлично известно, как дознание проводилось, как использовались и интерпретировались  различные выражения. Но вернусь к теме. Буквально минут через тридцать меня вызвали в отдел кадров медицинского института, где передали приказ явиться на молдавскую Лубянку.

Допрос вели несколько человек, сменяя друг друга, разумеется, чтобы сопоставить все мной сказанное и «поймать» на чем-то. Мне удалось говорить четко, нем заикаясь; конечно, я опровергал все, что вменялось в вину в связи с Санду Шолтояну. Тогда следователь, кажется, тов. Мамалыга, пошел на хитрость, спросив меня, не высказывался  ли Шолтояну против ввода советских войск в Чехословакию. Ответил, что ничего подобного не могу припомнить, на что  следователь сказал, что это не играет ровно никакой роли, поскольку некоторые действительно осуждают этот акт.  Вконец измотанный, я согласился с ним, но обратил внимание на то, что это его слова, не мои. Кстати, я подтвердил это в июле 1972 года  на процессе С. Шолтояну, когда увидел, что из всего дела лишь эти слова обведены жирной  чертой.

Что последовало затем, и как себя вели со мной мои соотечественники  и коллеги по работе – неважно. Мне хотелось лишь сказать правду, которую люди доброй воли  не моли толковать превратно, а неверующего Бог простит, время все расставит на свои места.

Больно признавать, что нынче у нас на всех уровнях расположились патриоты, которых в одночасье можно обратить в любую веру. Когда началась «перестройка», мы все стали свидетелями того, как первыми «меняли  веру» те, кто до этого придерживались противоположных точек зрения. Я  не стал осуждать их, сказал лишь себе: прости, Господи, этих людей, они не ведали, что творили раньше, хорошо, что хоть сейчас глаза открыли.  Однако не могу удержаться от вопроса: в чьих интересах льют сегодня помои на голову тех, что действительно пострадал от империи? Разумеется, все убеждены, что делают это в интересах и на блага народа. Господи, вопрошаю себя, неужели наш народ  ничего не понимает, ничему не научился?

Прошу меня простить, господа, не в упрек говорю, но ведь в те времена вам жилось припеваючи, вас никто не бил, и, слава Богу. Но знайте: когда на тебя подымает руку чужой -  это одно дело, но когда избивают свои люди, ужасно.  Не дай вам Бог пройти через подобные испытания!

С глубокой горечью убедился, что интервью с тов. В. Дарабаном сфабриковано в стиле самых глухих сталинских времен. Манипулируя обрывками предложений, не разъясняя мысль до конца – так можно выдать за врага народа самого честного человека. Чтобы не быть голословным, приведу лишь пример. Я серьезно изучил историю румын, нет, не в школе – большей частью штудируя «сочинения» настоящих фальсификаторов  истории о так называемых буржуазных фальсификаторах истории нашего народа. Разумеется, читал справа налево – толковал все наоборот. На мой взгляд, и эта статья, и предыдущие материалы, «посвященные» М. Друку, надо читать именно  так.

Ведь когда тов. Дарабан цитирует М. Друка, что он исполнял различные функции в КГБ, почему отсутствуют  необходимые дополнения? Неужели товарищ не знает, что М. Друк, обладатель  здорового серого вещества, знающий семь языков, наверняка вызвал интерес КГБ. Он устроился на работу в международный московский аэропорт, сотрудники которого отбирались тщательнейшим образом? И даже если М. Друк оказывал КГБ услуги, неужели среди кэгэбистов  не было людей умных, честных, патриотов?

Другой фарс: что С. Шолтояну осудили  на основании показаний М. Друка. Неужели для КГБ нужны были еще чьи-то показания, когда на руках у них оказались дневники и другие документы, изъятые у самого Шолтояну при аресте? Неужели В. Дарабан, который, наверняка, не первый год работает в КГБ, ничего не ведает о его подлом методе – доставать каштаны из огня чужими руками? Извините, но убедить меня в обратном вы не можете. И, тогда скажите, как получилось, что  вы сами прибегли к тем же методам?

И вы имеете еще наглость обвинять М. Друка в том, что он ходатайствовал перед Пельше! Могу себе представить, с каким душевным трепетом возложили бы  вы венок на могилу мученика, который предпочел умереть с голода, лишь бы не обратиться за помощью к вампирам! А может, вам интерено знать, что же ответил посланник Пельше, прибывший в Кишинев для расследования дела Друка? Нет ничего проще. Слушйте: «Товарищ Друк, я Вас прекрасно понимаю, но руководство ЦК КПМ имеет особое мнение по отношению к Вам, и я с этим ничего не могу поделать»

Что касается сотрудничества М. Друка с  КГБ, вспоминается  любопытнейшая история. Осенью 1968 года, мой хороший друг Йордаке Ионеску, который не один год работал в Москве в структурах СЭВ, и который был в курсе всех бед и несчастий нашего народа, возвращался в Румынию. Перед отъездом я попросил его оказать мне важную услугу – передать румынской службе безопасности  записку. После секундного колебания он обещал  передать.

Эта была разработанная совместно с М. Друком программа из 13-14 пунктов, предусматривающая помощь, которую должна  была оказать нам Румыния во имя сохранения  нашей национальной идентичности.

Программа включала строительство по реке Прут ретрансляционной сети румынского телевидения, усиление связей между родственниками (имелось в виду, что в Бессарабию будут приезжать люди с патриотическими книгами, не с тряпками),  развитие молодежной переписки, поскольку эмигрировавшие в 1940-1944 годах уже начинали стареть. Были также ряд пунктов относительно налаживания прочных контактов, чтобы мы никогда не забывали, кто мы и откуда тянутся наши корни.

Сегодня все это представляется совершенно безобидными занятиями. Тогда же, и особенно «кэгэбисту», это могло стоить дорого, 10-15 лет в лучшем случае.

В 1969 году во время визита проживающих в Бухаресте родственников я встретился с господином Ионеску, который сказал,  что передал ту записку своим друзьям из службы безопасности и что велико было его удивление, когда те сказали, что Друк  - советский кэгэбист. Это уж слишком!!!

Я его просил передать своим друзьям, что жизнь все равно докажет, что самые рьяные кэгэбисты – они сами. Не знаю, чем объясняется, но должен сказать, что частично программа Друка  была выполнена.

Итак, Мирче Друку устроили западню, хорошо известные даже ее авторы. Скажите мне, господа невидимки, которых люди видят насквозь, где ваша логика? Где видано, чтобы кэгэбист, подобно Иисусу Христу, позволил своим братьям распять себя? И ради них нести столько лет терновый венец!

Мне понятны ваше усилия, господа, вы хотите, во что бы то ни стало, пробиться в историю, пусть даже силой, но не забывайте: в этой святой обители, как и в школе, парт много. Смотрите, как бы вам не очутиться на «галерке».

История не прощает тех, кто жульничает и лжет. 

Логин Алексеев,

 Заместитель министра здравоохранения

„Literatura şi Arta”, 26.12.91

«Цара», 01.01.92