Горе побежденным и... освобожденным!

«В двадцатом веке европейские страны испытали на себе два мощных тоталитарных режима, нацистский и сталинский, которые несли с собой геноцид, нарушения прав и свобод человека, военные преступления и преступления против человечества. По инициативе Европейского парламента, 23 августа, т.е. день подписания 70 лет назад пакта «Риббентроп - Молотов», объявлен общеевропейским днем памяти жертв сталинизма и нацизма во имя сохранения памяти о жертвах массовых депортаций и казней».

Резолюция Воссоединение  разделенной Европы: поощрение прав  человека и гражданских свобод в регионе ОВСЕ в  XXI веке. Вильнюсская декларация  Парламентской Ассамблеи ОБСЕ и Резолюции восемнадцатой ежегодной сессии, Вильнюс,  29 июня – 3 июля 2009 года

«Указ и.о. президента Михая Гимпу о назначении 28 июня Днем советской оккупации – «никакой не скандальный»… 28 июня можно взять за точку отсчета. Можно взять 29 июня. Можно взять 30, можно 1 июля. Я не понимаю, как конституционный суд может отменить факт оккупации Бессарабии? ... И вообще, если Латвия, Эстония, Литва, Венгрия, Польша обозначат дни оккупации, целый год у нас будет расписан. И все правильно – оккупировали. Надо отвечать».

Валерия Новодворская, российский политический деятель и журналист:

«В Молдове идет восстановление исторической истины», в интервью «Эхо Москвы».

Источник: vesti.md, Пятница, 09 июля 2010, текущий № 75 (1283)   

Меня всегда возмущало стремление представить схватку завоевателей и завоеванных на  земле Бессарабии и Северной Буковины как брак по любви, освященный хлебом-солью. Наше поколение - поколение свидетелей - знает: этого не было. Красные миссионеры, обуреваемые жаждой переустройства, взорвали жизнь динамитом «новой веры». И эта «вера» была тем единственным, что они принесли с собой. Большевики не могли дать покоренному народу новых знаний и навыков. Они не могли вытравить из его сознания восприятие навязанного стиля жизни как  абсурдного. Они выворачивали наше бытие наизнанку. Людей насильно лишали собственной истории. Собственной идентичности, традиций и  обычаев.  Наше поведение регламентировалось «освободителями»  под дулом пистолета.  « - Vin ruşii!» («-Русские идут!») - звучало как « - Землетрясение!»  Это и стало катаклизмом. 

Я рос в годы жестокого противостояния двух цивилизаций. По рождению и воспитанию я целиком принадлежал одной из них. А наплыв  миссионеров с Востока была войной против патриархального сельского бытия, против меня и моего поколения. Наш мир медленно сокращался. Как шагреневая кожа. Он погибал.  И вместе с ним наши осушенные реки и вырубленные леса. Разрушенные храмы, винодельни, маслобойни и мельницы. Наши обычаи, принятый стиль поведения и прародительский моральный кодекс. Мир наш был беззащитен перед наганами и мандатами красных конкистадоров. 

Эксперты медийных средств, особенно русскоязычных, часто проводят со мной «глубинные опросы» в поисках чего-то: « -  Господин Друк, какие впечатления детства  были самыми сильными? Что чаще всего вспоминается?».

«Светлого» в моей детской жизни было очень мало. Летом вставал на заре  и гнал коров на пастбище. Привычка вставать засветло у меня с тех самых пор. Я и теперь чувствую себя в отличной форме рано поутру. Многие удивляются тому, что деловые свидания я назначаю необычно рано. В память о детстве осталась походка мальчишки, который ходит на цыпочках оттого, что босые ноги вечно в ранах... Мне было шесть лет, а я уже научился управляться с коровами - и даже с теми из них, что имели весьма вредный характер.

Раннее детство мне запомнилось непрекращающейся малярией. Лекарств от нее не было, и, прежде чем удалось достать хинин, бабушка вываривала полынь и поила меня отваром. Я до сих пор помню эту горечь - и ощущение пронизывающего холода в тридцатиградусную жару. Помню, как уснул в траве, где меня и отыскали вечером, после того, как коровы сами пришли домой. Пришлось нести меня на руках - идти сам уже не мог. 

Помню март 1944 года, в нашем доме ночуют советские солдаты. Все спят на полу, на соломе. Я беспрестанно просыпаюсь, смотрю на погоны, автоматы. Утром гости встают, просят, есть. На столе тарелка с овечьей брынзой. Солдат хватает ложку и набивает рот, мгновенно изображает на лице отвращение – «гадость та соленая!» Я не отвожу взгляда, охваченный изумлением -  неужели взрослый дядя не знает то, что знает даже ребенок - берешь большой кусок мамалыги и чуточку-чуточку брынзы...

А вот я дома один. Заходит солдат. Хватает с подоконника бутылку с керосином - и в рот... Бутылка летит на пол и разбивается, солдат плюется, разражаясь ругательствами... А я чувствую себя виноватым: не знаю по-русски, не мог предупредить...  

Помню, как я, сидя на заборе, с ужасом и любопытством глядел на колонну танков и повозок. Особенно поразила мое воображение «печка на колесах» - полевая кухня с дымящейся трубой. А радистки с накрашенными губами, танцующие под баян друг с дружкой? Что такое помада - мы не знали, а приглашать на танец девушке девушку считалось большим позором. Раскрыв глаза и рот, я смотрел, как солдаты грызли орехи в зеленой кожуре, как запивали сырой водой из колодца кукурузу, которую мы охотно пекли им на костре. Любой крестьянский мальчик знал, что делать такие вещи нельзя...   Наверное, когда-то так поражались, примерно, инки, не видевшие лошадей, неведомым кентаврам - белолицым всадникам-испанцам.

А однажды, придя, домой, мы ужаснулись: люди в гимнастерках раскопали наш огород, вырвали лук, петрушку, перекинули через забор. Понадобилась яма. И рыть ее решили в мягкой огородной земле. Остались мы без овощей. Мама и бабушка плакали. Я, чтобы отомстить, стянул у зазевавшихся солдат пилотку, отнес ее на голубятню. Потом туда же - автоматный диск. Когда отец вернулся с фронта, я все ему рассказал. Он сразу же  сдал диск в милицию под расписку, избавив себя от многих неприятностей.  

Ни румынских, ни немецких солдат я не видел,  не помню их. Будучи уже на первом курсе, я приехал навестить родных и как-то, заглянул по-соседски дед Тарпан. Не застав отца, подмигнул мне: «- Сбегай-ка в погреб. А я тебе расскажу, как мы с твоим отцом воевали!».  

Рассказ деда был построен на контрастах. Как и мои собственные сегодняшние воспоминания. О красной армии, и особенно об офицерах, он отзывался весьма нелестно. На бессарабцев, прошедших школу королевской муштры, они производили впечатление босяков. Самозванцев. Деду Тарпану на всю жизнь запомнилась сцена, свидетелем которой он был в Днепропетровске. Там наших земляков готовили к отправке на фронт. Два офицера конвоируют третьего, пьяного и сквернословящего. «- Мы думали - ну, его точно расстреляют на месте. В румынской армии сержант - и тот шел по улице так, что ему солдаты за двадцать шагов честь отдавали...». Односельчанин все вспоминал своего капитана-румына: как на нем форма сидела, какая выправка была, какой крест на груди... А потом - тех советских офицеров, которых караулил, охраняя гауптвахту. И еще - пьяного танкиста, который под перекрестным огнем выбрался из подожженного танка и, вместо того чтобы ползти, укрываться рядом,  в разрушенном здании,  он, матерясь, кричал: «- Кто посмел? Выходи, гад!», пока его не изрешетили немецкие пули.  

Там же, в Днепропетровске,  отец видел, как развлекались новобранцы сибиряки, которым наскучила монотонная лагерная жизнь. Увидев выходящего из церквушки священника, кто-то из солдат, в шутку, отдал приказ целиться. Батюшка растерянно вскинул руки вверх, выронив свою ношу. Довольные участники «игры в расстрел» разразились хохотом.  

Наверное, эта сцена сильно задела моего верующего отца. Его стрелковая рота, с молчаливым осуждением наблюдала за происходящим. Когда напуганный и униженный священник поравнялся с ним, Георге Друк отдал команду - и его земляки выстроились в почетный караул. Бедному церковнослужителю пришлось пережить еще одно потрясение: ему воздали почести, которые, по уставу румынской армии, полагались капеллану.

Когда нерусского вида солдат, встал на колени перед священником  и поцеловал ему руку, тот с дрожащим голосом спросил:  «- Кто вы, божье люди?».  « - Румыны. Из Бессарабии и Буковины!». Старик прослезился и благословил своих неожиданных защитников. Эту быль я услышал несколько раз от своего соседа, участника войны деда Тарпан.  А я до сих пор, в трудных ситуациях, вспоминаю слова: «Мы румыны, из Бессарабии и Буковины!». И тот поступок отца часто срабатывает как предохранитель, включающий механизм моего  подсознания.

Георге Друк  прошел хорошую сержантскую  школу в румынской армии. Это очень помогло ему потом, в траншеях Восточной Пруссии и в уличных боях при взятии Берлина. Когда забрали в Красную Армию, в марте 44-го,  деду Тарпану стукнуло 50, отцу моему было 28 лет, а другому  соседу, Георге Ешану - 15. Отец был смуглым и черноусым, за что русские  дали ему  прозвище «грузин».  Кстати, в нашем роду мужчины, как по отцовской линии, так и материнской были, как правило,  голубоглазые блондины, а женщины смуглые, черноволосые. Только отец, я и  два брата были исключением. 

В ожидании отправки на фронт, нашелся односельчанин, донесший  на отца: «- Друк служил в румынской армии…  и даже имеет какой-то чин». Узнали  мы об этом много лет позднее от него же. Будучи при смерти, стукач позвал отца проститься, по обычаю. « - Георге! Я  сообщил тогда начальству, в Днепропетровске, что ты «бывший румынский офицер». Надеялся, дадут что-нибудь поесть. Я не переношу голод, а нас кормили, помнишь, одной капустой квашенной. Потом, в 49, как член партактива, я настаивал перед комиссией, чтобы включить тебя в списки кулаков для высылки в Сибирь.… Прости меня, Георге!» 

Отца допросили долго, основательно. Вместо наказания ему поручили вести строевую подготовку на румынском языке с бессарабцами и буковинцами, не владеющими «пока» русским. Видимо, рассудили прагматично: «главное подготовить  мало-мальски этих молдаван и отправить их на передовую, а там посмотрим».

Занятия шли отлично. И это немало раздражало. Однажды, проверяющий штабной офицер в высоком чине, понаблюдав за тем, как бывшие румынские, а теперь - советские солдаты строятся и маршируют на плацу, недовольно поморщился: « - Это что, королевская гвардия? Не нужно, перестарались... Проверьте, умеют ли стрелять и вперед  на Берлин!». 

По датам рождений на обелисках павшим, которые установлены во всех городах  и селах  Бессарабии и Северной Буковины, видно: на войну забирали мужчин в возрасте от 14 до 50 лет. Гнали на фронт, как пушечное мясо, - голодных, не понимавших приказов на русском, не знавших ничего из того, что полагалось знать солдату...  

Односельчане-фронтовики нелестно отзывались не только о своих командирах. Я помню их поражавшие воображение рассказы о том, как Сталин якобы собственноручно расстрелял свою жену. Как поднял руку на Жукова. Маршал представал в этих описаниях неким почти фольклорным героем, носителем доброго начала, обещавшим крестьянам землю...

Я уверен: никакой любви к «отцу народов», усыновившему нас против нашей воли, у моих односельчан не было. Да была ли она вообще?  Пятьдесят лет следы голодомора пытались стереть из памяти. Но не смогли. Эти страшные  годы я и сейчас помню очень хорошо. А ведь мне было шесть лет... На пару с дедом мы ходили по дворам и нанимались рыть на кладбище могилы  умершим от голода - их хоронили без гробов. Дед говорил: нас двое, я и  помощник. "Помощник", которому впору было  еще пешком под стол ходить, изо всех сил старался оправдать свой кусок хлеба. Забравшись в яму, я набирал в пилотку землю  и вытряхивал ее наружу. В этой почти гамлетовской сцене не было той иронии и «философии», которые бы позволяли смириться с ее трагичностью. Их и не могло быть перед лицом царя-голода, грубого и безоблачного. 

Именно в сорок шестом  и сорок седьмом в нашем селе умерли многие фронтовики. Тех, что выжили, быстро свели в могилу раны и перенесенные после войны лишения.  Умер  в больнице и Георге Чубарэ,  младший брат моей матери. Бывший танкист, офицер, раненый в Белграде, он работал после демобилизации в УВД города Бэлць.

Огромными глазами я смотрел на то, как дядя разбирает и чистит свой пистолет. Перед тем, как уйти на службу, он просил бабушку сделать ему припарку на рану. А со службы приносил иной раз паек, буханку черного хлеба, казавшуюся нам огромной. Я был любимым племянником и всегда получал свой кусок. 

Сначала мы съели теленка, которого все равно было уже нечем кормить. Его опалили и приготовили вместе с кожей, как это делают с молочными поросятами. Осталась корова. Ее держали в доме, оберегая от воров. Каждый день все получали по стакану молока. Вторым сокровищем был мешок кукурузного зерна.  Неизвестно где раздобыв его, отец пуще глаза берег этот залог жизни семьи. Он даже спал на своем мешке и, восседая на нем, был справедливее, чем спикер английского парламента.  Раз в день дед с бабкой, мать и я получали ровно по сто граммов кукурузы - полстакана. Глава семьи был очень щепетилен в дозировке и глух к уговорам. Мы терпели и подчинялись ему, как капитану корабля. Однажды собственная мать пришла умолять его дать кукурузного зерна для ослабевшего ее мужа. Отец дал ей только кусок жмыха и сказал, скрывая боль: «- Мама, не могу. У меня все сосчитано».  А потом, показав в мою сторону, он  добавил: « - Мы должны умереть все, но спасти его». 

Один Бог знает, откуда у отца брались твердость и мужество. В обмен на драгоценный мешок, отцу предлагали мебель, дом и даже землю, но он был непреклонен. Я всегда поражался его умению говорить «нет». К несчастью, сам я, как правило, говорил и говорю  только «да».

Свое добро мы к тому времени уже почти все обменяли. Первой из дому унесли старинную кровать. Потом дед отвозил в Черновцы и Могилев-Подольск ковры, сработанные бабушкой. За ковер давали три килограмма картошки. Менялись у ворот казармы. Почему? По двум причинам. Часто жены  офицеров покупали вещи у крестьян. А близость солдат была гарантией того, что тебя не убьют при обмене. Страшно вспомнить, до какого безумия доводил людей голод. Слухами о людоедстве полнились села нашего края. Дядя, работавший в милиции, рассказывал о том, как люди исчезали,  а потом обнаруживалось, что их закололи «на котлеты». Одна из моих теток   пропала  без вести, уехав на поиски продуктов. Мы до сих пор так ничего и не знаем о ее судьбе, и частенько годы спустя в голову закрадывались страшные мысли… 

Мне было до слез жаль ковра моей бабушки, висевшего у моего изголовья - на нем были вытканы мальчик с дудочкой, овечкой и собачкой. Бабушка, признанная во всей округе мастерицей, долгие годы  занималась  ковроткачеством. Позже, она  обучила этому искусству  одной из тетушек, которая и сделала моим дочерям в подарок по ковру.

В школу я пошел шести лет: очень уж плакал и уговаривал родителей, ведь все соседские ребята уже были школьниками. Детьми мы покорно разучивали в школе: «Сталин дал нам светлую жизнь...». Но то, что происходило вокруг, лишало нас всякого доверия к словам учителей.

Когда я стал  школьником, на мне были американские ботинки нежно-розовой бычьей кожи из посылок союзников. Мы глядели с вожделением на их языки. Они казались нам  такими сочными,  что мой ровесник, сосед Титус Хэбэшеску предложил: « - Слушай, Мирча, давай-ка их сварим...». 

Помню, как мы, дети, искали мышиные норки в полах амбара в надежде выковырять оттуда несколько зерен. По утрам собирался в школу, насыпая за пазуху немного жмыха. Старшеклассники приметили это. И они завели привычку: держа за ноги, бесцеремонно, переворачивать головой вниз, чтобы вытряхивать из меня «обед». Из того же фонда помощи в школе, по утрам, нам давали по ложке сахару. Учительница стояла со столовой ложкой в руке. Мы подходили по очереди, и она приказным голосом  требовала: «- Открой рот!». Все  хныкали, и, вздыхая,  просили насыпать сахар на ладонь. Учительница сердилась, не понимая: ведь ладонь потом долго можно было лизать, продлевая ощущение сладости...   

Коммунистическая эсхатология всегда была блефом. Сильный индивидуум, всегда пользовался своим правом обделить беззащитного соплеменника. Известно, большевиками изобретен моральный и материальный закон «выравнивания температур». Тем не менее,  одним почему-то всегда было холодно, другим же - во всех отношениях тепло.

Стоит ли говорить о том, что голодали не все? Для бессарабской номенклатуры в зародыше, требовалась стимуляция: в виде особо плотных пайков. Она пока руководила толпой безмолвных полутрупов, но все равно стремилась к абсолютной  власти, чтобы   растаскивать все, до чего дотягивались руки. В том числе - жалкий жмых и сою, что  поступали по ленд-лизу. Уполномоченные «освободителей» грабили и насиловали «освобожденных» бессарабцев и буковинцев, отыскивая меру добра и зла,  соизмеряя вину и наказание, распределяя награды. Они же устраивал пьяные оргии.

Стоит ли доказывать то, что для сельского актива 46-47-ые были пиром во время чумы? Для иллюстрации, почитайте «Молдавский Декамерон» доктора истории Руслана Шевченко. Легко представить себе, какую ненависть в голодных бессарабцев и буковинцев возбуждали сытые и наглые начальники. У нас в селе рассказывали такую историю: Мадуца, вдова – муж погиб  под Кенигсбергом -  зарезала  собаку и устроила поминки. Она пригласила  начальство «отведать» мяса последней овечки. Когда косточки были обглоданы, хозяйка объявила гостям о своей проделке. Ругаясь, они пулей повыскакивали во двор...   Быть может, это была сказка, придуманная в утешение.

Одного из уполномоченных я запомнил. Он отыскал у нас на чердаке последний мешочек с фасолью. Чтобы он не мог спуститься вниз, я утащил лестницу, и парень в досаде швырнул находку мне на голову, но не попал... Никого из тогдашних «активистов» через год-два в селе не осталось. Их судили за «расхищение семенного зерна и разворовывание экспроприированных продуктов». Однако те, кто сменил их, признаться, тоже не вызывали особого уважения. 

...6 июня 1949 года я проснулся, растормошенный матерью. В воздухе витало беспокойство, охватившее все село. « - Гони коров в поле, если что - не возвращайся, ночуй там!» - шепнули мне. Сонный, хромая, я в недоумении поплелся за ворота...

Отец проводил меня тревожным взглядом: он всегда был наготове. Его служба в румынской армии воспринималась как «компромат», а служба в   советской и две медали «За отвагу» - как индульгенция. Отец участвовал в форсировании Одера и во взятии Берлина. До сентября 1946 года служил в Германии. Он всегда держал наготове солдатскую книжку и «справку о пленении рядовым Георге Друком немецкого экипажа». А также завернутые в скатерть вещи, приготовленные на случай, если все это не поможет. Два или три раза, рассказывал отец, он был включен в списки. Проверили документы и ушли... Что могло перевесить на этот раз - не знал никто.  

В том году забирали «богатых», позже, в 1951-м - «сектантов». Одного из «кулаков» я хорошо знал. Ион Зарэ, сосед Остина Друка, моего деда по лини отца. Этот крестьянин вкалывал всю жизнь, съедал  зараз буханку хлеба и кочан капусты. Экономил. Даже лошадей не имел, говорил, много едят, а волы медленны. Держал коров, иной раз запрягал их, да и сам впрягался. Всю жизнь копил на приданое четырем дочерям. А они пришли  раскулачивать  его семью. И солдатик, ему в сына годился, ударил его по лицу. Тогда Ион Зарэ схватил за шиворот обидчика и его напарника  - и столкнул лбами. Насилу оправившись, солдаты побежали его искать. Ион угрюмо вышел из камышей, сознавая безнадежность своего положения. Он сдался... 

Тогда забрали еще несколько семей  из нашего села. Среди них был Илие Олару, мой одноклассник, погибший потом в Сибири. У мальчика была золотуха. Зимой, на уроках, он вечно сидел, прижавшись к горячему каменному боку печи... Мне очень нравилась его старшая сестра, голубоглазая красавица Арета. Теперь она стояла  в кузове грузовика вместе со всеми - в семье было восемь человек - и  прижимала к груди сверток  с буханкой хлеба и куском овечьей брынзой, который  моя мать успела им  вручить.

Таковы были жертвы нового режима. Вот такие голодавшие  «кулаки» стали вдруг врагами «освободителей молдавского народа». Бежать было некуда - все равно поймают. В 1949 году люди шли в Сибирь смиренно, как скот на бойню. В 1951-м иные уже не плакали, не бросались на колени, а молились и пели гимны, словно призывая Бога защитить справедливость.

В 1951 году мне было десять лет. На каникулы, весной, я гостил у своего двоюродного брата, в соседнем селе Зэйкань. Тем вечером мы, мальчишки, впервые резвились во дворе, не слыша обычного строгого: «- Пора домой!». Ночью проснулся от шума. Офицер и двое солдат проверяли у хозяев документы и хмурились: вроде один мальчик лишний... Я хотел уйти, но меня вернули решительно и строго: «Куда?». Дядя Жорж, отлично говоривший по-русски, попытался объяснить, что это не его ребенок. Однако незваные гости были непреклонны, действуя по принципу: все, что нашел, - мое.

Прибежала из Почумбэуць плачущая мать, меня отпустили. Дядя, улучив момент, шепнул: « - Мирча, овцы...». Я понял, отправился в сарай и через калитку выпустил в поле дюжину хозяйских овец.

Было около восьми утра, дом опустел. Мать громко причитала и вернулась домой.  А я задержался. Молча, стоял на пороге комнаты и смотрел на девушку из Брэтушень, уполномоченный райкома комсомола. Ее оставили проводить инвентаризацию. 

«Экспроприатор» в юбке с любопытством рассматривала такие знакомые мне вещи. Дорогую, еще «румынских» и «немецких» времен посуду. Тяжелые, в хороших переплетах книги на латинице. Она возмущала меня, как человек, заглядывающий в чужие освещенные окна... Когда пальцы непрошеной гости коснулись струн гитары, на которой играл мой брат, я не выдержал - захлопнул дверь и задвинул засов. Комсомолка раздраженно стучала кулаком, уговаривала, грозила: « - Не смей, мальчик...». Зная, что времени мало, я побежал к соседям. Они забрали все, что могли. Мне оставили книги.   Дома я не стал рассказывать о своих приключениях.

Меня мучила мысль: как продать спасенных овец и отправить деньги их хозяевам? Тайком я перегнал животных в отару соседнего села. А позже узнал адрес высланной семьи: из Томской области, от моего брата, пришло письмо, кусочек бересты в конверте. Помочь этим людям так и не удалось. Кто-то донес в милицию. К нам пришли, стали допытываться у отца: где овцы? Я, опасаясь самого страшного, во всем признался.  

Когда пришел в школу, после «чистки», на уроках нас было четверо. Учитель стоял, отвернувшись к окну. Он плакал!  Потом сел за стол и, остановившись взглядом на мне, внезапно сказал: « - Лучше бы тебя забрали...». Я был мальчишка вредный! Не досчитался учитель и одного из моих приятелей, слабого, послушного ребенка. Потом мы узнали: мальчик погиб. Свалился от усталости на обочине дороги в далекой Сибири, и на него, задремавшего, наехал грузовик...     

Наше село, и без того небольшое, совсем обезлюдело. В соседнем селе Зэйкань выслали около ста семей. Кто-то потом вернулся. Несколько знакомых мне семей жили  в Единец и Черновцах,  некоторых встречал снова уже в восьмидесятые годы. Многие остались жить там, куда их забросила судьба.    

Коллективизация! Эта дурная болезнь поразила и наше село. Начало 1950 года. Собрание в клубе, где прежде была конюшня, депортированного односельчанина.  На полу сидит детвора. Кто-то шепчет рядом: «- Не хотим в колхоз!». И мы подхватываем... Пока, по одному, сердитый милиционер не выбрасывает нас за шивороты из окна. Наших дирижеров арестовывают.

Так и строят этот колхоз... "Коллективизировали" любимого нами, мальчишками, племенного жеребца. Его хозяин, дед Васкан,  позволял ребятам водить лошадь на водопой, строго-настрого приказывая беречь ее как зеницу ока. Промчаться верхом на этом драгоценном животном - о таком можно было только мечтать. Коня, перед которым мы так благоговели, запалил уполномоченный, решивший с шиком прокататься на нем в район. 

Отправившись в сельсовет узнать "насчет колхозов", отец вернулся домой нескоро. Отворил калитку и ... упал. Мать стала в гневе созвать родных, громко возмущаясь поведением мужа: мало того, что в колхоз вступил, да еще напился, чуть ли не впервые в жизни... Придя в себя, виновник переполоха рассказал: в сельсовете "добровольцев" держали голодными и не отпускали до тех пор, пока они не написали заявлений о вступлении в колхоз.  

Во втором классе, кажется, меня на две недели исключили из школы за то, что был в церкви на Пасхи.  Но главное - не приняли в пионеры. Не помню, чтобы я особенно переживал по этому поводу. Перспектива носить красный галстук никогда не казалась мне блестящей. Дело в том, что, шагая каждый день из школы домой мимо дома старика Григоре Хузуна, бывшего учителя, я частенько слышал от него язвительное: « - Ну, что нового, Сталинел? Большевики не уходят? Скоро ли тебе повяжут красный шнурок на шею, как теленку, чтобы тебя не сглазили?».   

Про Хузуна в селе ходили легенды: рассказывали о том, как в молодости он привез в село невесту-француженку. Их брак расстроился из-за того, что невесте пришлось не по душе Почумбэуць... Когда до нас дошли тревожные вести о создании колхозов, дед Григоре с уверенностью заявил: « - Не будет их,  придут американцы и помешают!».  Реалисты ему раздраженно возражали: « - Как же, придут, конечно - по Черному морю, на волах»... Умер наш сельский бунтарь как-то таинственно: жена считала, что в больнице, которая располагалась тогда в соседнем селе Столничень, ему, здоровому человеку, вкатили какие-то препараты... 

Штефан Чубарэ, дед по матери, стал для меня символом вечного антагонизма между двумя мирами. Когда в селе Почумбэуць утвердилась советская власть, ему было уже  восемьдесят. Критическое отношение к советским порядкам снискало деду Штефану репутацию своего рода   диссидента. Это доставляло немало хлопот и бабушке, и матери: непокорный старик вечно вышучивал сельских активистов. Завидев одного из них, дед, не утерпев, заводился: « - Мэй, Тэнасе, я хорошо твоего деда помню - все люди знали, что он шел пахать, засыпал на борозде, и его клевали вороны...». Жертва дедовой иронии, молча, переносила обидный намек. Он считал, что все партийные активисты - из рода ленивых людей, кто же другой станет вести позорную жизнь бездельника? « - Что ты ходишь в ушанке, - не унимался дед, ободренный смятением парня. - Я тебе достану с чердака старую папаху - ее хоть и наседка испортила, все лучше будет...».

Преклонный возраст деда Штефана был гарантией безнаказанности. Это обстоятельство немало забавляло «еретика». « - Смотри, угодишь в Сибирь», - ворчала бабушка. « - Никогда, - возражал дед. - До Сибири меня не довезут, я умру по дороге...». Он чувствовал свое превосходство над ними: он уже почти принадлежал тому единственному миру, над которым был не властен пришлый человек. 

Выборы. Комсомольцы, опасаясь грядущего скандала, навещают деда Штефана накануне «красного дня» и, щедро долив в голос сахарного сиропу, сообщают: « - Вам не надо ходить, вы человек пожилой. Мы к вам сами с урной придем...». Но деда не проведешь: « - Ну, уж нет! Вы за кого меня принимаете?».

Уговоры домашних тоже безрезультатны, и они в досаде и негодовании машут рукой. У них уже есть печальный опыт. Незадолго до выборов, дед точно также проигнорировал решение семейного совета.

Он отправился в Брэтушень, на районный смотр коллективов художественной самодеятельности. Уговорив старушку-вдову составить ему компанию, сплясали старинные, забытые народные танцы, заработав приз и костюм... Так неужели он лишит себя нового эффектного зрелища?  

Играет музыка, пылает кумач, дед Штефан идет на выборы - держитесь! Высокий, голубоглазый, когда-то блондин, толстовская седая борода. «- Bună ziua, doamnelor şi domnilor!» («Здравствуйте, дамы и господа!»)  - с достоинством здоровается дед, и все обреченно настраиваются на скандал. « - Какой интересный старик!» - умиляется уполномоченный из райцентра. -  Жаль, что он не говорит по-русски!». « - Я не буду голосовать!» - капризничает необычный избиратель. - Мне песню нужно!». « - Какую песню, старик?» - спрашивают нетерпеливо астивисты.

Он объясняет. Уполномоченный снисходительно кивает: давайте, мол! Ему и невдомек, что заказанный дедом романс не только «хулиганистый», но и еще и – о,   ужас! - румынский. Впрочем, приезжему из Сибири сразу и не втолкуешь, что в слове «румынский», есть некий «политический криминал»... И это в отличие от слов «польский», «венгерский»,  «болгарский»,  «чешский» и т.п.  

Выслушав песню, дед голосует и торжественно благодарит... на чистом русском. Уполномоченный, громко восхитившись, слышит в ответ: « - Я служил трем императорам: Францу-Иосифу, Николаю Александровичу Романову, а теперь вот - Иосифу Виссарионовичу. Служу ему верой и правдой, сторожем работаю на мельнице. Нам со старушкой много не надо. Дать бы и ему с его старушкой козу, имели бы по пять литров молока в день - разве не хватит? И не приходили бы тогда к нам в село: сдавайте шерсть, сдавайте мясо, молоко...».  

Кстати, дед Штефан неважно относился и к румынским властям. Вечный оппозиционер, дед любил дразнить налоговых инспекторов. В пику им обращался к друзьям по-русски и с употреблением имен отчеств: « - Ну, Николай Иванович, как дела?».  В нашей семье часто вспоминали о том, как сборщики налогов, чтобы уязвить языкастого крестьянина, забрали в счет долга   праздничный наряд его дочки. На гулянье моя мать явилась во всем бабушкином - стареньком, не по росту, но ее все равно выбрали «королевой балла» ...  

Ко второму приходу,  весной 1944, «освободители» навсегда разделили семью Штефана  Чубарэ пополам.  Четверо, два сына, один технолог-винодел и другой преподаватель лицея и две дочери эвакуировались за Прутом. Каждый со своей семьей, и они стали беженцами в собственной стране. В Бессарабии остались дед, бабушка, три дочери и два сына. Самый старший из них, окончил духовную семинарию.  По какой-то причине он не успел эвакуироваться. Несмотря на уговоры и угрозы, не захотел поменять профессию. Лет через десять добился права снова быть священнослужителем. Младший сын, я о нем писал, пошел добровольцем в Красную Армию, стал офицером. Одна дочь была депортирована с семьей в Томскую область, а мать и старшая сестра разделили судьбу односельчан. 

В день смерти «великого вождя»,  наша классная руководительница - очень молоденькая девушка из соседнего села Зэйкань - вошла в класс с испуганным лицом и, растерянно, путаясь в словах, пролепетала: « - Дети! Я хочу сообщить вам радостную весть...». Бедняжка, должно быть, хотела сказать: горестную весть!

Я помню, как ликовал отец. Трезвый, сдержанный человек, он за раз осушил кувшин вина из погреба и принялся распевать песню. Мать умоляла его замолчать, гнала меня во двор. Но я уже определился к тому времени в своих симпатиях и антипатиях.   

Свое детство я редко вспоминаю. Гораздо чаще вспоминала прошлое моя мать. Но и она, похоже, не испытывала тоски по нему. Я благодарен прошлому. Родной  дом создал  меня, и я ушел навсегда. Без сожаления. Но с чувством признательности. Я чужд ностальгии, характерной  для   менталитета многих румын, особенно бессарабской и северо-буковинской интеллигенции. Изречение римского  поэта „O, rus, quando ego te aspiciam?” («Село родное, когда  я тебя снова увижу?») я произношу без пафоса.

Родился я в селе Почумбэуць, уезда Бэлць, в пятницу, 25 июля 1941 года, «при румынах». К этому дню «советские освободители» были изгнаны из аннексированных в июне 40-го румынских земель. А тяжелые бои  уже  шли далеко от наших мест, где-то за Днестром. Но в шестнадцати лет, при обмене румынского оригинала на  советское свидетельство о рождении и выдачи мне  советского паспорта, почему-то  записали другую дату  рождения – 27 июля.  Тогда же заведующая бюро ЗАГС в райцентре Брэтушень спросила: «- Мальчик, зачем тебе паспорт? Собираешься поехать поступать в вуз?». Я утвердительно кивнул головой.  «- Напишем лучше  - «национальность молдаванин»,  меньше неприятностей в будущем твоем. Понимаешь по-русски?». Этот компромисс  до сих пор  я не смог себе простить.

От родителей я узнал, что они  выдержали настоящее сражение за право назвать первенца старинным румынским именем, которого нет в святцах. Их поддержал дед по отцу, Остин Друк. Он и повел переговоры с воинственно настроенным батюшкой: « - Вы что - большевики? Законы церкви не уважаете?". Дело в том, что ребенок родился  в  день святого Пантелеймона, и он обязательно должен быть назван этим именем. Все же, общими усилиями удалось меня зарегистрировать, уговорив  другого представителя власти  - примара. Не обошлось, видимо без бочонка вина. Я стал тезкой личности валашского господаря Мирчи чел Бэтрын.

Не знаю, обиделись ли Православная церковь и святой Пантелеймон на нас. Как бы то ни было, я благодарен родным за имя. Кстати, на протяжении долгих лет прожитых в Союзе мне часто приходилось отражать попытки  поменять мое имя на «Михаил» или «Дмитрий». 

История повторяется уже в советское время. Я решил назвать первого ребенка именем жены «Марианна», только наоборот - «Анамария». В бюро ЗАГС отказали регистрировать. Небрежно сунули мне под нос  «Утвержденный список имен» и  раздраженно добавили: « - У нас нет таких имен».  Я флегматично процедил сквозь зубы: « - Но у вас и детей таких нет» - и удалился.  

Месяца три позже, я поехал в Почумбэуць. Здесь сюрприз. В результате укрупнения колхозов сельсовет перешел в соседнее село Почумбень. Но мне повезло. Председателем оказался односельчанин, друг детства. Я не стал рассказывать ему всю историю. Просто, приехал зарегистрировать ребенка в своем родном селе. 

Рядом, в сельпо, купил ящик водки, достал стаканы и прямо во дворе сельсовета  стал угощать. « - По какому поводу?» - спрашивали. « - У Мирчи дочь родилась!», - радостно сообщал секретарь, уполномоченный наливать всем прохожим. К вечеру, когда стали оформлять документы, председатель сказал: « - На, запиши сам, грамотно, по-русски, все как положено». И я записал: «Друк Анамария-Чезара Мирчевна». Чтобы все были счастливы, я учел и просьбу бабушки, матери моей, и добавил «Чезара».

Когда родилась вторая дочь, я поступил иначе. « - Будьте добры, помогите мне советом. Жена и  теща настаивает назвать дочку «Евой» а мне нравится имя «Корина».  Как лучше?».  Сотрудница  бюро  ЗАГС торопливо забрала документы, проверила и удивленно спросила: « - Зачем вам «Ева»? Вы же молдаване, оба родители! Пусть уж «Карина» будет». 

Но вот журналисты, особенно начинающие, не «сдаются», копают глубже: « - А вообще то, господин Друк,  были ли положительные стороны в советской действительности?». Некоторые спрашивают серьезно, а мне сразу  анекдот приходит в голову. « - Бабушка, при ком было лучше жить, при Брежневе или при Горбачеве?»  « - При Сталине». « – Как это!?». « – Мне было двадцать. Молодой, красивой. И многие парни за мной ухаживали».  И для моего деда,­ Штефан Чубарэ, главным критерием оценки ценностей был такой же -  «когда жили лучше всего». Времена правления Николая II ему запомнились эпохой процветания: он был молодым, зажиточным, исполнял обязанности сельского старосты. Поэтому до конца своей жизни остался поклонником династии Романовых.

Теперь я в ситуации той бабушки. Старший внук Мирча-Феликс тестирует  меня: « - Дед, были у тебя счастливые дни в жизни? Самых, самых, таких, что запоминаются навсегда» « - Немного. Я их хорошо помню. Самое большое счастье испытал в день когда стал студентом Ленинградского Университета. Помню также день смерти Сталина. Это святой миг моего детства. А после августовского «путча трясущихся рук»,  в декабре 1991, в тот  день, когда официально приказала долго жить Советская Империя,  я был беспредельно счастлив».

Вижу замешательство мальчика. Смеюсь и  добавляю: « - Конечно, был еще один счастливый день. Когда ты родился, первый мой  внук. Осталось ждать и не дождусь, чтобы сбылась мечта всей моей жизни. День воссоединения румынских земель».

Было ли что-нибудь положительно в советской действительности? Вот в чем вопрос. Было, конечно. Весьма субъективно, психологически, лучшие годы в моей жизни  –  студенчество в Ленинграде (1961-1965 гг.)  и  перестройка  М. С. Горбачева в Черновцах (1985 -1990 гг.). Самый несчастный я был в те два десятилетия, что приходятся на правление Брежнева, застойный  период 1965-1985гг.

Для меня, лично, хороша была  - «хрущевская оттепель», например. Жители сел Бессарабии и Северной Буковины получили свободу передвижения: вместо временной справки из сельсовета, стали выдавать паспорта. Разрешили переписку с родственниками – беженцы в Румынии и депортированные в Сибирь. Исчезли продналоги. В студенческих столовых – хлеб и чай бесплатно. Потом, положительно для меня - перестройка Горбачева.

А больше что? Лозунги и обещания. Добровольная «принудиловка».  Сказки о бесплатном образовании и медицинском обслуживании. «Сталинские» снижения цен. Хотите, можем открыть  рубрики-дебаты на страницах ваших  газет. Предлагаю перечень тем: уничтожение культурного наследия, наука и культура под партийным контролем, разграбление природных ресурсов, финансирование «мировой революции», культивирование доносительства, «сексоты», «шарашки», «железный занавес», борьба с вражеской радиопропагандой.

Лично, на мою судьбу, отразились события в странах соцлагеря. Венгерское восстание. Пражская весна. Польская «Солидарность». Есть масса работ, на выбор, на разных языках: «Что было хорошего при Сталине в СССР?», «Что было хорошего при Гитлере в Германии?».

На первую часть вашего вопроса, можете получить ответ, прочитав хотя бы  сборник документов -  «Преступления большевизма». Хотите знать, что мы «потеряли»? Изучайте Обращение ГКЧП к советскому народу  от 18 августа 1991 года.Того, как жили «при румынах», я не знаю. Но часто думаю: откуда у некоторых  молодых бессарабцев  такое господство безапелляционно-негативных оценок того, чего они не видели, не испытали? Откуда такое доверие к «истине», принесенное извне? 

«Пресса ПКРМ все чаще предупреждает об "угрозе гражданской войны" в Молдове и "агрессии со стороны Румынии", что дало основания для прогнозов о том, что Воронин, в случае поражения его партии на выборах, может объявить в стране чрезвычайное, осадное или военное положение. Разделив самих молдаван на "патриотов-государственников" и "врагов-унионистов", ПКРМ вбивает клин между людьми и по национальному признаку. "Мессидж", который на всех предвыборных встречах агитаторы ПКРМ вбивают в головы русскоязычным, очень примитивен. Он звучит так: "Русскоязычные должны голосовать только за коммунистов, потому что, если вы проголосуете за оппозицию, она завтра присоединит Молдову к Румынии, и румыны вас всех уничтожат". …Тупо и прямолинейно. Людям не говорят про нарушения закона, про бедность, про низкие зарплаты и пенсии, по высокие цены - только про румын, которые уже на марше и вот-вот придут. Как говорил Жванецкий, причем тут борщ, когда такие дела на кухне? При этом сам Воронин прекрасно знает, что никакого объединения с Румынией быть не может. Во-первых, решение о ликвидации Республики Молдова может быть принято только на референдуме, а это невозможно.  Во-вторых, "Унирю" должно признать международное сообщество, что тоже невозможно. Но пэкаэрэмовские агитаторы продолжают тиражировать эти румынофобские страшилки, которые сами по себе есть не что иное, как проявление ксенофобии». Дмитрий Чубашенко. Лучше без Воронина. «Молдавские ведомости», 26 июня 2009 г.

А вот  пример  комментарий читателей на статью „о румынской угрозе»:

 «Серега [26.06.2009] [20:53:03] Домнул Чубашенко! Как только уйдут коммунисты - придут румыны с нагайками. И хорошо было бы тебя им отдать на растерзание. Хватит, уже жили со Снегуром и с Лучинским, президенты, которые развалили до конца эту прекрасную страну. А вот ПКРМ начала наводить в стране порядок. Так что помолчал бы ты Димка. Вот, такие как ты  и виноваты,  что мы и живём в этих условиях.

Для Сереги [26.06.2009] [22:35:20] Серега, неужели ты думаешь, что кто-то бросит свою квартиру или дом в Бухаресте и кинется  с нагайкой  к тебе в Кишинев, успокойся дружок. А если судить по твоему лексикону, нагайка это многовековое «орудие труда» казачков, на них и держалось самодержавие империи. Казаки жили за счет всех остальных народностей, получая в дар косточки с царского стола. Твои же казаки устроили по всевышнему велению кишиневский погром, направленный против еврейского населения. А после этого, до сих пор властители с имперскими амбициями стараются спихнуть еврейские погромы на молдаван, коренное население Молдовы. Еврейские погромы имели место  и за пределами Молдовы, почему бы и там не обвинить «молдаван с нагайками»?».  

На подобные примеры  сегодняшней трактовки   «румынской проблемы» я реагирую с юмором.  Моя жизнь научила меня главному: пониманию того, что истина должна быть пережита, а не преподана. Я доверяю только тому, что видел сам. Готовых клише о немцах, румынах, русских, евреях, советских, американцах я не воспринимаю. 

Каких бы мнений не навязывали моим односельчанам, они всегда трезво просеивали все искусственное через решето собственного опыта.  Когда в присутствии Пинтлия Друка, брата моего деда по отцу, заговаривали о «немцах» и «красных», он, посмеиваясь, рассказывал одну из своих любимых историй.

В июне 1941 года деда Пинтилие, у которого было два погреба (признак зажиточности), педантично и аккуратно ограбили немцы. Попробовали вино из кружки, посоветовались между собой, одобрили, отсчитали марки. А на следующий день... вернули использованную бочку, рассудив, по-видимому, так: за тару не плачено, да и зачем ей пропадать? Было у этой истории и продолжение.

В 1944 году перед Пасхой пришли «освободители». Зашли в тот же погреб, не раздумывая, дали автоматную очередь по бочкам, ликуя, подставили каски, котелки под струи, черпали с залитого по колено пола. Дед, вспоминая, сокрушался: и бочки расщепили, и погреб испортили, а ведь могли культурно сесть за стол, он бы хлеба с салом подал закусить... « - Эти даже грабить не умеют!» - таков был приговор. Такая мораль накрепко засела в крестьянских головах. И никакой послевоенной пропагандой нельзя было вышибить истины, доставшиеся горьким опытом.  

Континенту наивного бытия моих бессарабских и северо-буковинских крестьян не суждено было выжить. Рано или поздно его все равно смыла бы волна городской советской индустриальной культуры. Он мог бы умереть естественной смертью цветка, чьи лепестки опадают, обнажая скрытый до времени сформировавшийся плод. Подвергнуться отрицанию и быть уничтоженным - разные участи. Сжечь зерно - не то же самое, что дать ему прорасти. Огонь и меч - далеко не диалектические инструменты преобразования жизни.   

«Советская империя, прежде всего, - идеократическая империя. Мы переоцениваем возможности и масштаб  старых империй и недооцениваем потенциальные возможности и чудовищные последствия, которые таит  в себе успешное осуществление  идеократической программы советской империи в глобальном масштабе – не только для внешнего мира, но и для народов  самого Советского Союза. Ведь большевики  могут осуществить свою цель, только принося в жертву собственное население и осуществляя  геноцид чужих народов. Советский тип империализма добивается не просто покорения чужих народов и присвоения их богатств, а он еще ставит своей конечной целью обращение покоренных народов в новую коммунистическую веру, чтобы навязать им коммунистический образ жизни». Абдурахман Авторханов, 1988 г.  

Новая власть в Бессарабии и на Буковине утверждалась путем микро-революций. Война и кампании выселения. «Освободители» создавали  психоз постоянной опасности. Голод 1946-1947 гг. - словно страница, вырванная  из большевистского «Краткого курса...».  Его матрицей был довоенный голод на Украине и в России. Невыносимые условия жизни, дезорганизация и деморализация, сильнейшее отчаяние, готовое выплеснуться на любого, указанного сверху, «врага». Все это было необходимо для того, чтобы воспитать в крестьянине дух азиатского рабства. Заставить  всех безропотно таскать каменные блоки в основание пирамиды колхозного строя. Акты грубой агрессии вызывали сопротивление. Цепная реакция насилия подкреплялась демагогической фразеологией. Вперед к светлому будущему! На весах новой морали жизнь человеческая весила не больше, чем жизнь домашней скотины.   Интеллект представителей покоренных племен, стремление наших крестьян к созиданию частной собственности не могли служить целям советской власти. Впрочем, инженеры, проектировавшие социализм как восьмое чудо света, и не рассчитывали на эти качества личности. Человек устраивал их как стадное животное, чьи потребности в пище, питье, одежде и жилище можно умело регулировать, направляя в нужное русло.  

Поколение моих отцов и дедов не узнало в скрещенных серп и молот родных, привычных предметов. Ироническое отношение к этому символу очень долго не покидало бессарабского и северо-буковинского крестьянина. Пока «колхозные гуси» - поколение манкуртов  и советская номенклатура не сменило тех, кто помнил довоенную здоровую жизнь. 

Многие представители русской  интеллигенции рискуют дать достоверную оценку историческим фактам:

«Всюду, куда мы приходили (до войны или после), тут же начинали ломать хребты народам. И чем меньше был народ, тем больнее воспринимал он идейно-коммунистическую агрессивность. Делал это не русский народ, не грузинский и не казахский... Это помешанные на фантастической идее установления «Царства Небесного на земле», это коммунистические вожди и ими прочие оболваненные　— это они повинны в том, что необъяснимой, необоснованной ненавистью к России пылают нынче народы Прибалтики, которым, между прочим, в коммунистические времена материально, по крайней мере, жилось уж никак не хуже, чем русским. Этого они не помнят. Они помнят эшелоны и КГБ... И это их право — что помнить»  Кому каяться? www.apn.ru 2009-10

Я постоянно  пополняю  перечень людей «не румын» кому мы, бессарабцы и буковинцы, глубоко признательны за правду о нас и справедливость вообще: Александр Солженицын, Ефросинья Керсновская, Валерия Новодворская, Михаил Брухис, Леонид Бородин, Иосиф Герасимов.…

Я мечтал что, вернувшись однажды на родину, обнаружу, что деревенская культура не растворилась в культуре иной. Я не желал ей той страшной насильственной смерти слияния с городом, которую уготовили ей теоретики «научного коммунизма». Я всю жизнь боялся, что бессарабское и северо-буковинское село  постигнет асфиксия русской деревни, на чьем растерзанном горле навсегда останутся синие следы железных пальцев коммунистов. Я желал увядающему миру естественного перевоплощения в некое новое качество. 

Как депутат  парламента  Республики Молдова в 1990-1992 гг., я часто наблюдал вспышки ненависти и схватку «интернационалистов - колхозных гусей» и  «националистов – диких гусей». Мне было ясно: депутаты левого берега, аграрии, партийная номенклатура готовы на все ради сохранения Советской Идеократической Империи. Для них это означало гарантией выживания  ВПК и АПК и, тем самым, своих привилегий. И в памяти приходили  слова апостола Петра: « - Смотри, ноги тех, которые тебя вынесут, уже стоят за дверью».

В 1990 году, будучи во главе правительства, я наивно полагал, что Республика Молдова выйдет из категории бедных стран, нуждающихся в помощи, утвердится на мировой арене, отказавшись от идеи самоизоляции. Поток переселенцев из села в город повернет вспять. Настанет время, когда горожане будут заселять деревню, когда частная собственность на землю и земледельческие орудия возродит Бессарабию и Буковину.

То, что произошло в нашем крае за пять послевоенных десятилетия, напоминало мне попытку трансплантации чужеродной ткани. Организм неизменно отторгал ее  - не помогали ни идеологические инъекции, ни кровавый ланцет. Чувство взаимной отчужденности никогда не покидало ни бессарабского и северо-буковинского крестьянина, ни пришлого человека.

События, свидетелем которых я был в детстве и юности, сформировали во мне собственное отношение к жизни. Я стал  доверять  только тому, что видел сам. Готовых клише о немцах, румынах, русских, евреях, советских, американцах я не воспринимаю. Ощущение враждебности пришлого мира - одно из самых четких моих детских воспоминаний. Его уже ничто не могло поколебать.

Я пытался «примерить» достижения  стран "постиндустриального" мира, где городская промышленная цивилизация оплодотворила сельскую патриархальную культуру. Акт сложения и деления дал  вроде приемлемое усредненное. Я видел приметы этой новой нивелированной цивилизации в Италии и в других странах. Однако  и тогда я не думал, что мы должны  строить постсоветское  общество строго по западному образцу.

В молодости, будучи невольником в казарме, я пытался совершить побег. В прямом смысле этого слово или хотя бы виртуально. Теперь я вроде свободен. Солидарны между собой, маленькие завоеванные нации снесли «большевистский барак» и, на бегу, попали в «бордель потребительского общества».  Жаль, что интуиция  не остерегла меня о таком исходе. Я, вероятно, вел бы себя  сравнительно боле умеренно. Как на баррикадах демократии, так и в жизненной борьбе, вообще. Это не означает, однако, что существует обратный путь  в советско-коммунистическую казарму.

«Советская действительность» не включала в себе самое главное для меня – Свободу. Поэтому я не сожалею об ее исчезновении. Живя в растущем хаосе, под прессингом альтернатив и императивом  принятия самостоятельных решений, я озадачен по-прежнему тем же поиском Средства улучшения.